***
Уже вечер. Мы с Седриком сидим в маленькой уютной ресторации на открытом воздухе, прямо под сенью раскидистых платанов. Вокруг нас полумрак, разгоняемый только мерцанием свечи на столе; то тут, то там мелькают светлячки, а вдали слышен скрип кораблей, качающихся на воде, и шум прибоя.
— Ты потрясающе выглядишь, — улыбается Седрик. Я молча смотрю на него, а в душе царит полный раздрай.
Да, он прав. После того, как господин Сеггереш поработал над моими волосами, они стали шелковистыми и блестящими даже в тусклом свете свечи.
Но я не могу думать о своей внешности. Даже новое платье уже не кажется мне таким чудесным. Наоборот — я чувствую, что оно словно душит меня, ведь его мне подарил тот, кто может оказаться подлым предателем и изменником!
— Джина? — обеспокоенно говорит Седрик, наклоняясь вперёд, — Всё хорошо? Ты не проронила ни слова с того момента, как мы зашли в цирюльню.
И жестом показывает официанту, услужливо замершему рядом, что мы пока не готовы сделать заказ.
Я глубоко вздыхаю, набираясь сил перед неприятным разговором.
— Ты хотел мне что-то сказать, — глухо говорю я в тщетной попытке оттянуть его начало. Драгган кивает.
— Хотел. Но сначала давай выкладывай, что у тебя произошло. Я же вижу, как ты помрачнела, значит, что-то идёт не так. Рассказывай.
Это уже звучит, как прямой приказ. Увиливать бесполезно. Я глубоко вздыхаю, набираясь храбрости, и выпаливаю:
— Ведь ты женат, да? Признайся честно. Наверняка и дети есть…
И осекаюсь, потрясённая его реакцией.
Он поднимает брови, будто не сразу понял, что я сказала. Потом моргает — один раз, второй — и медленно откидывается на спинку кресла.
Молчание тянется мучительно долго. Я уже готова провалиться сквозь землю, чувствуя, как щёки вспыхивают жаром.
— Женат?.. — наконец произносит он, словно пробуя это слово на вкус. — Я?
Губы его вздрагивают. Уголки приподнимаются, и вдруг Седрик запрокидывает голову и смеётся. Настоящим, громким, искренним смехом, в котором нет ни тени издёвки. Смех этот чистый, сильный, и в то же время в нём сквозит усталость — та самая, что бывает у человека, которому давно не доводилось смеяться от души.
Однако где-то под этим смехом звучит ещё одна нота — едва ощутимая, горькая, будто вино с примесью пепла.
Я моргаю, не веря своим глазам и ушам.
— Что… что смешного? — выдавливаю я растерянно. — Я просто спросила, а ты…
Он склоняет голову, всё ещё улыбаясь, но взгляд уже серьёзный.
— Джина, — произносит он тихо, — у тебя, кажется, сложилось обо мне слишком превратное мнение. Ни жены, ни детей у меня нет. И, честно говоря, никогда не было.