Алина поняла, что её брак закончился, не тогда, когда увидела на экране телефона чужое женское имя.
И даже не тогда, когда прочитала сообщение: «Я скучаю. Она уже знает?»
По-настоящему всё рухнуло позже — когда Герман вошёл на кухню, спокойно застёгивая запонки, посмотрел на неё так, будто она была не женой, а неприятной помехой в его расписании, и сказал:
— Давай без сцен.
Вот так.
Не «прости». Не «я виноват». Не «нам нужно поговорить».
А именно — без сцен.
Алина стояла у стола в домашнем платье, в котором ещё утром замешивала тесто для его любимого пирога с грушей и корицей. На подоконнике остывал чай. В духовке тянулся сладкий, уютный запах. Такой домашний. Почти праздничный.
Она хотела сегодня сказать Герману, что записалась на курсы флористики. Что больше не хочет жить только его расписанием, его ужинами, его рубашками, его деловыми встречами и настроением, от которого зависела погода в их доме.
Хотела.
Но теперь между ними лежал его телефон, и на светящемся экране всё ещё было видно имя: Милана.
— Без сцен? — тихо переспросила Алина.
Герман поморщился, словно она слишком громко поставила чашку.
— Именно. Мы взрослые люди.
Она смотрела на него и впервые за много лет видела не усталого мужа, не занятого мужчину, не человека, которого надо понять, поддержать, пожалеть. Она видела чужого. Холодного. Аккуратного. Уже всё решившего.
Возможно, он решил это давно. Возможно, обсуждал развод с юристом, с матерью, с любовницей, с кем угодно — только не с ней.
— Сколько? — спросила Алина.
— Что сколько?
— Сколько это длится?
Герман поправил манжету. На левой руке всё ещё было обручальное кольцо. Смешно. Почти неприлично.
— Какая теперь разница?
— Для меня есть.
Он вздохнул, будто она вынуждала его говорить о чём-то низком и утомительном.
— Полгода. Примерно.
Полгода.
Полгода она гладила ему рубашки. Полгода готовила ужины. Полгода спрашивала: «Ты какой-то чужой, у нас всё хорошо?» — и слышала в ответ: «Не начинай». Полгода винила себя за то, что стала недостаточно лёгкой, недостаточно интересной, недостаточно красивой, недостаточно молодой.
А он просто жил другую жизнь.
С другой женщиной.
— Ты приводил её сюда?
Герман наконец посмотрел внимательнее.
— Алина.
— Отвечай.
— Не надо унижаться.
Она коротко рассмеялась. Смех вышел сухим, ломким.
— Унижаться? Это я сейчас унижаюсь?
— Ты ведёшь себя некрасиво.
Вот оно.
Старое, отточенное до блеска оружие. Сделать виноватой её. Даже сейчас. Даже в эту минуту.