Оринт смотрел на меня долго.
— Это вопрос не женщины, которая хочет мести.
— Не спешите радоваться. Месть всё ещё звучит убедительно.
— Я не радуюсь. Просто слышу, что рядом с ней появился выбор.
Родовая лента Грантов дрогнула.
Под строкой о потере решающего голоса проступил маленький знак: колокол, перечёркнутый тонкой золотой чертой. Потом рядом появилась новая фраза.
«Расторжение возможно через последнюю скрытую ленту свадьбы. Открывается только при согласии клятвы назвать свою цену».
— Последняя скрытая лента, — сказала я.
— Та самая часть, которую первый ярус не отдал до конца.
— Что значит «цена»?
Оринт посмотрел вверх.
Над нами, в центре третьего яруса, висел небольшой колокол. Я не заметила его раньше, потому что он был не под потолком, а между нишами, почти на уровне человеческого роста, спрятанный за переплетением родовых лент. Он был тёмным, без украшений, с тонкой трещиной по краю.
— Колокольня не держит браки насильно, — сказал Оринт. — Но равную клятву нельзя разорвать так же, как обычную запись. Нужно понять, что именно связывало людей. Любовь. Власть. Обман. Страх. Долг. Если клятва была нарушена, её можно восстановить, разрушить или заставить виновного признать нарушение перед теми, кто хотел спрятать правду.
— Три пути.
— Обычно их больше. Но ваша лента уже показала три.
Я медленно опустила родовую ткань.
— Вернуть старый брак.
Эти слова вышли с трудом. Они были почти чужими. Старый брак. Тот, где я ждала писем. Тот, где меня месяцами учили молчать. Тот, где Дарион мог помнить синюю ленту в моих волосах, но не слышать мой вопрос.
— Разрушить его окончательно, — продолжила я.
Это звучало яснее. Чище. Но рядом с чистотой стояла цена: род Грантов теряет голос, Дарион падает политически, Кассара и Бран могут быть разоблачены, но я становлюсь женщиной, которая нажала на эту точку с полным знанием последствий.
— Или заставить Дариона самому признать правду, — закончила я.
Оринт кивнул.
— Не перед вами в комнате хранителя. Не перед колокольней ночью. Перед Палатой, родами и теми, кто слышал его ложь.
— Он может отказаться.
— Может.
— Тогда?
— Тогда колокольня решит, что его клятва окончательно предала свой голос.
Я посмотрела на родовую ленту Грантов.
— И род заплатит.
— Да.
Мы спускались молча.
На втором ярусе я остановилась у главного каната. Ладони снова заныли, как только я увидела волокна. Ночная борьба уже стала частью башни: обрывки серебра, золотые нити чужих лент, след кольца. Я положила руку на канат, не дергая.
— Я не хочу, чтобы колокольня стала только местом наказания, — сказала я.