— И Кассара знала?
— Её браслет звенел тем же металлом, что и подделка. Её род имел доступ к делу. Она боялась колокольни не потому, что боялась вашей боли.
— Она боялась, что Дарион потеряет власть до того, как отдаст ей место рядом.
Оринт ничего не сказал.
Молчание было ответом.
Я подошла к окну.
Небесная палата на холме сияла белым даже в сером утре. Я бывала там с Дарионом несколько раз. Всегда рядом, но чуть позади. Так требовал протокол, объясняли мне. Жёны глав родов не вмешиваются в обсуждение, если их не призвали. Я тогда думала, что таков порядок. Теперь понимала: моя равная клятва могла дать мне право стоять иначе. Не управлять вместо него. Не решать за род. Но говорить, когда дело касается моего имени и брака.
Меня сдвинули назад в тот самый день, когда я ещё не знала, что имею право на шаг вперёд.
— Если я покажу это, — сказала я, — Дарион будет разрушен политически.
— Он будет вынужден признать правду, — поправил Оринт.
— А если не признает?
— Тогда род заплатит.
Я повернулась.
— Вы говорите так, словно это простая цена.
— Нет. Я говорю так, как хранитель, который видел, что бывает, когда цену всегда платит только женщина.
Эта фраза ударила тихо, но точно.
Я снова посмотрела на ленту Грантов. Моя строка всё ещё светилась на изнанке, удерживая связь с именем Дариона. Меня не внесли на видимую сторону, но на обратной моя клятва держала его право в Небесной палате. Какая безупречная жестокость: спрятать женщину там, где её не видно, но пользоваться тем, что она удерживает.
— Я не хочу становиться такой же, как они, — сказала я.
Оринт подошёл ближе.
— Кто «они»?
— Те, кто берёт чужую боль и делает из неё рычаг. Бран. Кассара. Совет, если он знал. Дарион, когда решил, что моё имя можно обменять на удобный союз.
— Правда тоже рычаг, леди Орвен-Грант. Вопрос не в том, есть ли он у вас, а в том, куда вы его поставите.
— А если я поставлю его на Дариона?
— Тогда спросите себя, хотите ли вы правды или только чтобы он почувствовал такую же беспомощность.
Я закрыла глаза.
Ответ не был простым. Часть меня действительно хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы стоял в Небесной палате, перед родами, перед Кассарой, перед Браном, и понял, каково это — когда твоё имя больше не принадлежит тебе. Эта часть была не благородной. Она была живой, раненой и честной.
Но рядом с ней была другая.
Та, что держала ночью главный канат не ради мести Дариону, а ради звона. Та, что принимала ленты женщин у ворот. Та, что не хотела превращать колокольню в оружие одной обиженной жены.
Я открыла глаза.
— Мне нужно знать, можно ли расторгнуть клятву без падения рода.