— Нет, — сказала я.
Он опешил.
Наверное, не от слова.
От тона.
— Простите?
— Я сказала: нет.
Он вскинул подбородок.
— Госпожа, у меня официальный…
— А у меня официальный внутренний акт рода Арденов о передаче полного управления лечебницей мне. Если хотите спорить бумагами, будем спорить бумагами. Но ни один ящик, ни один мешок, ни одна книга из этого дома без моего разрешения не выйдут.
Воздух стал плотнее.
Гальт раскрыл уже рот для ответа, когда за моей спиной послышался знакомый голос:
— И без моего.
Рейнар.
Он спускался с крыльца медленно, без плаща, только в темном камзоле и перчатках, как человек, который не собирается тратить ни секунды на церемонии. В снегу и утренней серости он выглядел особенно жестким. Не красивым. Опасным.
Гальт побледнел заметно.
Потом попытался поклониться.
— Лорд Арден, я не знал…
— Это ваша первая ошибка, — сказал Рейнар. — Вторая — попытка войти сюда с распоряжением, которое уже оспорено.
— Мне передали…
— Мне все равно, что вам передали. Сейчас вы сядете в свои сани, вернетесь обратно и передадите вашему распорядителю, что любая следующая попытка коснуться этого дома без моего прямого подтверждения будет рассмотрена как вмешательство в внутреннее дело рода Арденов.
Гальт сглотнул.
Я стояла молча.
Не потому что мне нечего было сказать.
Потому что именно сейчас лучше всего было смотреть.
Запоминать.
Вот он — момент, когда Рейнар не просто говорит о защите поздно ночью, не просто пишет правильные письма и не просто ставит печать на бумаге.
Он встает между мной и ударом.
Открыто.
При свидетелях.
Так, как должен был делать уже давно.
Гальт попытался было что-то возразить:
— Но распоряжение комиссии…
— Вы плохо слышите? — голос Рейнара стал ниже. — Или вам повторить так, чтобы в округе запомнили надолго?
Чиновник окончательно стушевался.
Даже красный нос побледнел.
— Нет, милорд.
— Тогда вон.
Он ушел.
Не сразу.
Сначала пятясь, потом торопясь, потом почти запрыгивая в сани с тем самым видом, с каким мелкие люди уезжают от большой ошибки.
Я смотрела, как повозка и лошади разворачиваются в снегу, как их след быстро заметает белой крошкой, и чувствовала странное.
Не торжество.
Не радость.
Скорее тяжесть.
Потому что эта защита, правильная и нужная сейчас, слишком ясно высвечивала то, чего не было тогда.
Тисса первой нарушила тишину.