— Я не хочу, чтобы он становился хорошим слишком поздно, — сказала я наконец.
Он смотрел на меня очень спокойно.
— Это не спрашивают.
— Ненавижу, когда ты говоришь так просто.
— Зато честно.
Я невольно усмехнулась.
Да.
Именно за это его и было опасно держать рядом.
— А ты? — спросила я. — Ты как это видишь?
Кайр провел рукой по вороту куртки, стряхивая снег.
— Вижу мужчину, который наконец понял, что у него пытаются отобрать не вещь, а живого человека.
— А еще?
Он чуть прищурился.
— А еще вижу, что тебя это злит сильнее, чем пугает.
— Потому что раньше он так не делал.
— Знаю.
Он сказал это тихо.
И от этой тихой уверенности мне вдруг захотелось на секунду закрыть глаза и просто постоять в снегу без всяких решений, бумажек, мужских голосов и права быть сильной.
Но нельзя.
— Сарай можно усилить? — спросила я, возвращаясь к делу.
Кайр кивнул.
— Да. Если Брен даст людей и если крышу не придется чинить с нуля.
— Хорошо. Тогда делаем.
Когда мы вернулись, у крыльца нас уже ждал новый удар.
Не чиновник.
Хуже.
Письмо.
Из столицы.
С родовой печатью Арденов и тонким, безупречным почерком, который я узнала сразу, еще до того, как развернула лист.
Мирена.
Я прочитала стоя.
Ровные строки.
Вежливый холод.
Ни одного лишнего слова.
“Дорогая Элина.
До меня дошли тревожные слухи о том, что вы, находясь в болезненно напряженном положении, вынуждены самостоятельно принимать чрезмерно тяжелые решения, не вполне соответствующие вашему состоянию и прежнему складу характера…”
Дальше было еще хуже.
Тонкая, ядовитая забота.
Намек, что север и перенесенные потрясения “изменили” меня не в лучшую сторону.
Предложение прислать “женское сопровождение” из дома, чтобы облегчить мои тяготы.
И главное — осторожная попытка поставить под сомнение законность распоряжения Рейнара, будто оно было подписано в состоянии сильного личного аффекта.
Я дочитала до конца.
Очень спокойно.
Даже слишком.
Потом сложила письмо.
— Ну? — спросил Рейнар, стоявший в кабинете у стола.
Я протянула лист ему.
Он прочитал быстро.
Потом еще раз.
И в какой-то момент в его лице проступило такое холодное, темное бешенство, что даже я почувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее.