Память, как назло, выбрала именно этот миг, чтобы вернуть мне день свадьбы.
Тогда тоже шел снег.
Я стояла перед зеркалом, пока служанки поправляли шлейф, и думала не о любви — я не была настолько глупа, — а хотя бы о возможности быть нужной. Рейнар казался человеком, который не разбрасывается чувствами, но уважает долг. Мне чудилось, что и этого хватит. Что со временем уважение может стать теплом.
Смешно.
Уважения тоже не случилось.
Только вежливая отстраненность наедине. Только безмолвное позволение чужим людям раз за разом ставить меня на место.
В ту ночь после свадьбы он не был груб. Даже это я долго принимала за доброту.
Теперь я понимала: иногда человеку просто все равно, ранит он тебя или нет, пока ты не мешаешь его порядку.
Я отступила от окна, подошла к письменному столу и выдвинула ящик. Там лежали письма.
Мои первые письма к мужу — те, что я писала, когда он надолго уезжал по делам севера.
Короткие, аккуратные, полные смешной осторожности. Я рассказывала, как прошел прием, как расцвели зимние лилии в оранжерее, как я распорядилась о помощи детскому приюту. Пыталась говорить так, чтобы ему было не скучно.
Ответы приходили редко.
Сухие. Вежливые. Без единого лишнего слова.
Потом я стала писать реже.
Потом почти перестала.
Я взяла одно письмо, развернула и долго смотрела на знакомый острый почерк. «Благодарю за заботу. Распоряжения по дому оставляю на твое усмотрение. Возвращусь к середине месяца».
Ни одного слова обо мне.
Ни тогда, ни потом.
Я сложила лист обратно и вдруг отчетливо почувствовала: если останусь здесь еще хоть на миг в надежде, что все можно исправить, я просто исчезну.
Не умру.
Это было бы, пожалуй, честнее.
Просто исчезну внутри, окончательно превратившись в удобную тень у чужого камина.
Стук в дверь повторился.
На этот раз я даже не вздрогнула.
— Да?
Вошла Нива с подносом.
— Простите, я все-таки принесла чай. Вам нужно хоть что-то горячее.
Я кивнула.
Сейчас даже это простое упрямство казалось заботой большей, чем все, что я получила сегодня от мужа.
Она поставила чашку на стол, помедлила и тихо сказала:
— Я могу начать собирать вещи.
Я посмотрела на нее.
На узкие плечи, на дрожащие пальцы, на глаза, в которых стоял такой искренний страх за меня, что на мгновение горло стиснуло.
— Ты боишься?
— За вас — да.
Я взяла чашку, согревая ладони.