Она откупорила флакон.
Я попыталась остановить ее руку.
Не смогла.
Это уже произошло.
Жидкость коснулась губ.
Мир качнулся.
Серые нити поползли по краям памяти.
Нет.
Мне нужно увидеть раньше.
Кто наполнял флаконы.
Я заставила память отступить.
Деревянный пол ушел назад под ногами. Слова потянулись в обратную сторону. Вода вернулась в горлышко. Пробка легла на место. Лест попятился к повозке.
Боль ударила в виски.
Рейнар сжал мое запястье в далеком настоящем.
Связь удержала.
Я шагнула глубже.
Память Лады изменилась.
Теперь она несла пустые ящики за белую ширму. Ее попросили помочь, потому что служителей не хватало.
За тканью стояли большие стеклянные сосуды.
Прозрачная вода.
Серый порошок.
Золотой флакон без подписи.
Кто-то разливал состав по маленьким бутылкам.
Я видела только руки.
Тонкие пальцы без перчаток. Ровные светлые ногти. На среднем пальце — золотое пятно, от которого под кожу уходила черная трещина.
Эту руку я видела вчера на своем запястье.
Она подняла золотой флакон и добавила в общий сосуд три капли.
Одну.
Вторую.
Третью.
На запястье блеснул браслет дома Руар.
А потом из-за ширмы донесся голос Селесты:
— Разливайте дальше. К вечеру уснет вся улица.
Слова Селесты еще звучали в памяти Лады, когда золотая жидкость в большом сосуде начала темнеть. По поверхности прошла рябь, словно кто-то незримый провел пальцем по воде, и женщина с браслетом дома Руар вдруг замерла.
Она не могла видеть меня. Это была чужая память, уже случившийся день, замкнутый внутри отравленного сна. И все же Селеста медленно повернула голову.
Прямо ко мне.
Ее лица я по-прежнему не видела. Только светлый изгиб щеки, золотую серьгу и губы, тронутые едва заметной улыбкой.
— Здесь кто-то есть, — произнесла она.
Инспектор Лест, стоявший у повозки, поднял глаза от списка.
— На улице полно людей.
— Я не о них.
Золотые нити внутри сосуда вздрогнули и поползли к краям памяти. Они проходили сквозь стол, ширму, стены домов. Искали не Ладу.
Меня.
Я попыталась отступить, но пола под ногами больше не было. Серый сон сомкнулся вокруг щиколоток, стал густым, липким. Воспоминание перестало быть безобидной картиной. Оно почувствовало чужого наблюдателя и теперь не желало отпускать.