Зал был слишком светлым для казни.
Солнце лилось сквозь высокие окна, ложилось на белый мрамор, на золотые чаши, на лица людей, которые пришли посмотреть, как умирает чужой брак. Никто не плакал. Никто даже не делал вид, что ему жаль.
Я стояла посреди круглого зала, перед алтарем из прозрачного камня, и не понимала, почему у меня так болит запястье.
Боль была тонкой, злой, будто под кожу загнали раскаленную серебряную нить и теперь медленно тянули ее наружу.
Я попыталась вдохнуть.
Воздух пах воском, дорогими духами, холодным металлом и вином.
А еще ядами.
Мысль пришла такой ясной, что я едва не дернулась.
Яд. Здесь есть яд.
— Леди Морвейн, — произнес мужчина в белом одеянии.
Его голос ударил по залу ровно, без сожаления. Он стоял по другую сторону алтаря, держал в руках длинный свиток и смотрел на меня так, как врач смотрит на вещь, которую поздно спасать.
Леди Морвейн.
Имя отозвалось внутри болью, но не моей.
Я не была леди Морвейн.
Вчера я была Мариной Орловой, аптекарем из маленькой круглосуточной аптеки у метро. Заснула после смены, уронив голову на руки между коробками с жаропонижающим и списком поставок. Помню желтый свет лампы, запах спирта, шум холодильника с препаратами, телефон, который все мигал и мигал.
А теперь на мне было чужое платье цвета увядшей розы, на пальцах чужие кольца, передо мной стоял чужой муж, а вокруг ждали, когда я соглашусь на собственное уничтожение.
Нет. Не чужой муж.
Муж этого тела.
Память Лианы Морвейн поднялась изнутри, как мутная вода со дна. Обрывки. Белые стены. Свадебный плащ. Мужская рука, сжавшая ее пальцы. Серебряные глаза, в которых тогда было небо перед снегом. Шепот: «Ты моя истинная». И потом другое. Холодное молчание за завтраком. Закрытые двери. Слуги, которые перестали кланяться. Женщина в золотом, входящая в дом так, будто уже примерила в нем каждую комнату.
Я посмотрела на нее.
Она стояла рядом с мужчиной в черном камзоле.
Красивая до злости. Светлые волосы уложены мягкими волнами, губы тронуты нежной улыбкой, ладони сложены перед собой, взгляд ласковый, почти скорбный. Такая женщина могла бы гладить ребенка по голове и в тот же миг подсыпать яд в его молоко, не испортив выражения лица.
И от нее пахло сладкой горечью.
Не духами.
Ядом.