Клим почувствовал, как внутри закипает ледяное бешенство, смешанное с азартом. Значит, он теперь её «щенячья радость». Ходит следом, и виляет хвостом.
— Вот как? И что ты об этом думаешь? — процедил он.
-Я думаю, что она умнее, чем кажется на первый взгляд, — голос Елены стал холоднее.-Психологические игры, это твое любимое занятие, Клим, но Громовы не те люди, с которыми стоит играть грязно и публично. Если не хочешь стать посмешищем, реши этот вопрос тихо.
Она отключилась. Клим медленно опустил телефон.
Он стоял ещё минуту, чувствуя, как снег тает на коже и стекает холодными каплями за воротник. Потом медленно улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у людей внутри всё холодело.
Он затянулся глубже, чем обычно. Дым обжёг горло.
В голове было пусто и одновременно слишком полно. Он пытался разобрать это чувство, но оно ускользало, как дым между пальцев.
Клим не злился. Злость уже выгорела, оставив только чёрную, дымящуюся пустоту. То, что он чувствовал сейчас, было хуже злости. Гораздо хуже.
Нет. Нет, блядь. Это не любовь. Это болезнь. Это одержимость. Это то, от чего люди сходят с ума и кончают в психушке.
Эта мысль не уходила.
Она жгла.
Он бросил окурок вниз. Тот упал в снег, зашипел и погас.
Клим закрыл глаза. Снег падал ему на ресницы, таял, стекал по щекам.
Он впервые в жизни понял, что ничего не понимает. Или, все же понимал. Но очень не хотелось себе в этом признаваться.
— Блин… не хочу. Не хочу это чувствовать. Как избавиться от этого!
И сам же и ответил, честно, безжалостно:
-Никак!
Я сидела в вип-зоне, прислонившись спиной к мягкой кожаной спинке дивана, и лениво крутила в пальцах бокал, в котором уже давно остался только лёд и пара капель негрони на дне. Клуб «Velvet Underground» в этот вечер был особенно душным, несмотря на мощные кондиционеры, воздух казался густым от запахов парфюма, алкоголя, разгорячённых тел и сладковатого дыма от вейпов. Бас долбил по рёбрам, стробоскопы резали глаза синим и малиновым, а на главном подиуме девушки в блестящих боди извивались под тяжёлый микс.
Катя уже исчезла где-то в толпе, я видела, как она целовалась с высоким парнем в белой рубашке у барной стойки, её руки были закинуты ему на шею, а он держал её за талию так, будто боялся, что она растворится в музыке. Лиза снимала сторис, губы уточкой, вспышка, подмигивание в камеру. Ничего нового.
Мое черное платье, бархатное, с глубоким вырезом на спине и разрезом почти до бедра, липло к коже от жары. Ноги гудели от каблуков, но я не собиралась их снимать. Пусть болят. Это отвлекает.