«Замуж» было словом сакральным, мы росли изумительными хозяйками и наслаждались тем, что нам сызмальства доверяли и уборку, и штопку, и даже плиту. Мы создавали вокруг себя настоящую взрослую жизнь, меняли реальность простыми действиями. «Хорошая хозяйка из ничего сделает целых три блюда!» — уверяла мать и оказывалась права, а когда у меня из пяти картофелин выходили драники, салат и суп, мне казалось, что я не меньше чем фея.
Я мечтала не о замужестве как о некой цели, а о собственном доме и огромной дружной семье, и чтобы не меньше пяти детей, а еще — о жаркой, загадочной кухне кафе или ресторана так, как другие девочки грезят о закулисье. Я священнодействовала у плиты, в восторге заранее от того, как будут рады родители и сестра, и воображала, что вот сейчас я приоткрою дверь и украдкой выгляну в зал, где надушенная знаменитость с нетерпением ждет заказ.
Стоит ли говорить, что рестораны я видела только в кино? Наша семья была гордой и дружной, но бедной. Мать — нянечка в детском саду, отец — водитель автобуса. Он, конечно, вовсе не водителем должен был быть.
Мать однажды не вернулась домой — говорили, пошла через реку от остановки, лед еще не устоялся. Перепуганный вдовством отец сбросил сироток на бабушку и сбежал к женщине поспокойней и помоложе, а я намотала себе на ус тщету социальных стереотипов.
Нашего отца, своего единственного сына, женившегося когда-то на «залетевшей лимитчице», бабушка не поминала ни добрым словом, ни плохим. Он существовал, платил алименты, а из «приблудышей» прямая, как палка, бабушка усердно лепила «интеллигентных людей». Делала она это самозабвенно, превращая нашу жизнь в накрахмаленный ад. Мне доставалось особо — это я своим появлением на свет вынудила будущего маэстро бросить консерваторию, как я могла.
Бабушкина квартира была уставлена священными вазочками, сервизами, статуэтками, под которыми красовались кружевные салфеточки. Мы задыхались от ковров, царапали щеки о негнущиеся наволочки. Супы, закрутки, пельмени, шитье и штопка сменились на подобающую девочкам из приличной семьи музыкалку. Завтрак, обед и ужин превратились чванливые ритуалы, три раза в год мы перемывали весь фаянс и фарфор, и я возненавидела праздники и каникулы. В комиссионных магазинах «выбрасывали» никому не нужную хрустальную муть, и затемно мы втроем вставали в конец длинной очереди. Ни криков, ни ругани, одни надменные лица, но в давке за тощенькими цыплятами в универмаге было больше жизни, чем в замерших дамах в тяжелых каракулевых шубах.
— Это все вам останется! — благоговейно шипела бабушка, выставляя, не дыша, очередную бесполезную статуэтку. В серванте давно не хватало места. — Это ваше приданое! Мать у вас деревенщина, что с нее взять! Вся кровь по отцу, из вас выйдет путное.