Глафира, надо думать, пнула Алексиса вытаскивать меня из тюрьмы. А что еще сумела сделать эта старая клюшка? С досадой я вспомнила про налериановые капли, которыми меня отпаивал восприемник. Они бы мне не помешали, а еще мне не помешало бы прямо сейчас…
— Лиза, иди ужинать.
По спине катилась капля холодного пота, но это все потому, что я сижу, одетая для выхода на улицу, и мне жарко. Я трясущимися пальцами лезла в кошелек, который, по словам Лизы, исполнял все желания. Мне нужна любая записка, написанная рукой Глафиры Самойловой. Любая. И любая бумажка, которую я сейчас вытащу, окажется написанной ей.
Столица буянила. Огни ресторанов, богатые купеческие повозки, шутихи и фейерверки в парках, веселые гуляния, но то были празднества не для всех. Аристократия за семью замками нервно скрипела зубами — официально сезон открывался императорским балом. Княгиня Шерер преувеличивала, говоря, что бала ждет вся империя, впрочем, она под «империей» подразумевала себе подобных, и больше никого.
Простые люди не обращали внимания на дворцовые расписания и жили на полную катушку. Парочка молодых купцов выплясывала среди шумного табора, ряженые затеяли в скверике хоровод, между никуда не торопящихся экипажей вышагивал усатый торговец баранками, и городовые делали вид, что никаких правил он не нарушает. Я требовательно застучала вознице, велела остановиться, спешиться и купить мне выпечку.
Дом княгини Ливиновой объял траур — ни звука, ни человека, ни праздничного огонька. Свет в окнах горел, и все равно сначала долго стоял под дверью мой возница, потом томилась в мрачной, душной зале я, ожидая, пока обо мне сообщат хозяйке. Несмотря на призрачное всемогущество, в некоторых местах я была персоной нон грата и никак не могла на это повлиять.
— Ваше императорское высочество, — явился наконец измученный пожилой лакей и почтительно мне поклонился, — мои глубочайшие извинения, ее сиятельство никак не может вас принять.
— Ей нездоровится? — неприязненно уточнила я, поднимаясь.
— Да, ваше императорское высочество.
— В таком случае проводите меня к ней.
Я уже не просто хлестала местное общество с его дурными привычками по щекам. Я непрошено явилась к осиротевшей матери, и пусть косвенно, но я была причиной ее сиротства. Не со зла, но ее дочери я доставила немало не самых приятных минут, но — я была готова во многом покаяться перед княгиней Ливиновой. Я тоже мать. Мне очень страшно. Я виновата, не знаю в чем. И я хочу все исправить, не знаю как. Пожалуйста, помогите.
Марфа Евгеньевна Ливинова оказалась невероятно красивой и молодой еще женщиной. Нину она родила очень рано, Нина уже никогда не станет матерью, потерянно думала я, разглядывая посеревшее лицо своей визави.