Большего ничего не смог сказать, провалившись в черноту.
ГЛАВА 18
— Вот, пан офицер, ещё вам проклятых большевиков привёз. Холодненькие все, зато документики их вот тут все лежат, — услышал я смутно знакомый мужской голос, вещавший на немецком с сильным акцентом, который пробивался будто сквозь подушку. — Восемь штучек ровно.
— Благодарю за службу, пан Володыевский. Германия вас не забудет, — с ленцой и лёгким пафосом, в котором мне послышалось много сарказма, ответил ему некто на чистом немецком. — Максимус, скажи солдатам, чтобы скинули с телеги этот мусор.
— Яволь!
Рядом что-то загремело-зашуршало-забряцало, всхрапнула лошадь. С небольшим опозданием после этих звуков послышались голоса ещё нескольких мужчин. Немцев.
Кроме слуха больше не работало ни одно чувство. Я не мог ни пошевелиться, ни даже глаза открыть. Всё изменилось, когда меня грубо схватили за ноги и потянули куда-то. Через пару секунд я почувствовал, что падаю. К счастью, высота была небольшая и поверхность была сравнительно нетвёрдая. Иначе запросто размозжил бы себе затылок, которым приложился от души. Удар и острая боль в голове мгновенно прояснили сознание и вернули частичный контроль над телом.
— М-м-м! — вырвался из меня стон.
— О-о, одна гнида жива ещё. Пан офицер, его бы штыком пырнуть, а? Или позвольте мне удавить его. Я его голыми руками придушу, этого якобы учителя.
— Это учитель?
— Да какой там! Наврал, курва. Думал, что если в чужую одежду переоденется, то сможет скрыть свою суть большевистскую, — мешая немецкие и польские слова ответил знакомый голос. И в нём такая ненависть плескалась, что меня даже в текущем состоянии немного пробрало необъяснимым страхом. — Командир красных, а то и целый комиссар. По повадкам видел, что не простой солдат.
Тут я сумел разлепить глаза и кое-как осмотреться по сторонам. Оказывается, лежал я на утоптанной земле недалеко от большой избы, над входом в которую висел красно-белый с чёрным крестом флаг третьего рейха. Рядом стояла старая телега, возле которой кроме меня лежало тело морпеха из Пинска. А передо мной стояли двое немецких солдат, в паре шагов от них офицер и знакомый седоусый поляк. Вот чей это был голос!
В груди полыхнула такая злость, что я непонятно на откуда взявшихся рефлексах стал читать заговор-проклятье, вместо какого-нибудь полезного.
— О-о, как зыркает, курва. Небось думает, как сейчас бы нас с вами, пан офицер, к стенке поставил, — искривил губы в злой усмешке поляк. — Так что, штыком его добьют ваши солдаты или мне придушить, пан офицер?