Про Перемышль Вам расскажу при другом случае. Он — больше, чем я его в голове видел по книгам. Он серый, медленный и очень тихий, как большой спящий зверь. Наш полк стоит в пяти верстах от его внешних фортов, в полосе блокадного кольца. У меня впереди — зима на этой полосе, потом, как я предполагаю, Карпаты. Это — обычная работа.
Завтра в одиннадцать часов мне вручают Георгия 4-й степени, о котором я Вам при нашем последнем разговоре не говорил, но который уже тогда был в процессе. Награждение будет в полковом строю, полковник Добрынин проведёт его лично. Я это пишу не ради хвастовства, а ради простого факта: когда у меня на груди завтра повиснет крест, у меня в голове — Вы знаете о нашем разговоре — будет он не как знак моего отличия, а как обязательство перед полком. Вам это уместно говорить, потому что Вы среди очень немногих людей, которые бы эту разницу поняли без моего дополнительного пояснения.
Жду Вашего письма. Мой адрес: действующая армия, сто двадцать девятый пехотный Бессарабский полк, четвёртая рота, прапорщику С. Н. Мезенцеву. Связь полковой почтой идёт примерно десять-двенадцать дней.
С уважением и с тем теплом, на которое мне у Вас выписана теперь отдельная строка, — Мезенцев, 16 декабря 1914 года’.
Я перечитал. Исправил два слова. Сложил лист в конверт, надписал адрес: «Бессарабская дивизия, санитарный отряд, сестре милосердия Черновой Елизавете Андреевне». Поднял конверт против света. Всё было готово.
Я сдал письмо Фёдору Тихоновичу, чтобы он его завтра с утра занёс на полковую сортировку. Ужин я ел в своей хижине — Фёдор Тихонович поставил передо мной горячую гречку и чай, я ел медленно, глядя на буржуйку. Вечер шёл ровно, без тревоги.
Перед сном я открыл свою тетрадь под свёрнутым запасным мундиром в ящике у буржуйки. Записал короткую строку:
«16 декабря 1914 года. Бумага о Георгии пришла из штаба армии. Завтра в 11 часов — церемония перед строем полка. Добрынин ведёт лично. Ржевский в лазарете, не сможет. Крылов и Вяземский приедут на вечерний ужин. Я сегодня написал Лизе первое письмо. Завтра оно уйдёт. Я ей в нём сказал, чем у меня крест будет — обязательством, не знаком. Она одна из немногих поймёт».
Закрыл тетрадь. Положил обратно в ящик.
Уснул я ровно.
Утром семнадцатого декабря — день моего Георгия — я проснулся в шесть. Фёдор Тихонович уже был на ногах. Он за полночи натопил буржуйку сильнее обычного, и в хижине к моему пробуждению было тепло.
— Сергей Николаич. Ваша парадная шинель.
Я встал. Он подал мне умывальник, горячую воду в тазу, свежее полотенце. Я умылся, побрился тщательно — у меня за день-два до марша отрастала лёгкая щетина, которую я обычно брил на третий день, но сегодня я её снял полностью. Побрился левой рукой, стоя у маленького походного зеркала, привязанного Фёдором Тихоновичем к доске стены.