Я уснул в своей хижине на свежей соломе в первый раз с октября в каком-то совершенно новом для меня состоянии — не в тревоге, не в ожидании, а в том ровном, медленном, внутренне тяжёлом, но не давящем покое, который бывает только у людей, которые сознательно приняли, что они теперь этим местом и этими людьми живут.
Завтра — шестнадцатое декабря. Начало блокадной работы под Перемышлем. Через два-три дня, по словам Добрынина, придёт извещение о моём Георгии.
Новое расположение 4-й роты юго-западнее Перемышля. 16–18 декабря 1914 года.
Шестнадцатого декабря утром я проснулся в своей новой дощатой хижине в семь, с ровной головой и без тяжести в ногах, которая у меня накопилась за три дня марша. Буржуйка у меня за ночь не прогорела до конца — Фёдор Тихонович подложил с вечера толстое полено. Окошко в стене, выходящее во двор, уже светилось серым декабрьским утренним светом. Снаружи стояла тихая, мягкая, без вчерашнего ветра, галицийская зима.
Я сел на соломенном тюфяке. Плечо — правое, с пятью ноября зажившим порезом — уже не болело, только тянуло в холодную погоду. Я перевязь снял в Зволене, сегодня шинель надевал без неё.
Фёдор Тихонович у буржуйки уже грел чайник. Увидев, что я поднялся, поклонился молча, подвинул ко мне мою кружку.
— Сергей Николаич.
— Фёдор Тихонович.
— Штабс-капитан Ржевский утром передал через Ляшко, что Вас сегодня ждёт к восьми. Подпоручик Ковальчук — в ротной с семи, будет ждать Вас там же.
— Иду сейчас к Ковальчуку.
— Барин.
— Да.
— Я вчера вечером вашу шинель почистил от дорожной грязи. Хорошую, парадную — тоже распрямил и заштопал рукав, там был у Вас разрыв мелкий от октябрьского зигзага, я его починил дорогой в Замковичах.
— Благодарю.
Я пил чай. У меня в голове утром стояла одна ровная мысль: я на новом месте, у меня сегодня новый день, у меня впереди под Перемышлем не недели, а недели и месяцы. Перемышль будет нашей зимней работой. За зимой придут Карпаты, которых я — это я знал из моей прежней жизни — избежать не смогу.
Но сегодня, шестнадцатого декабря, утро было ровное, и у меня в планшете рядом с ротным журналом лежала пустая страница, которую я с ночи приготовил для первого письма Лизе. Написать его я не успел — с дороги я уснул сразу, как голову положил. Сегодня — напишу. Вечером.
В ротной землянке — в новой, которая у нас в этом расположении была большая, с двумя окошками и с настоящей, не печной, кирпичной трубой, оставшейся от сто тридцать первого пехотного, — Ковальчук сидел за столом с картой нового участка блокадной линии. Рядом — Бугров, Иваньков, Дорохов. Они уже работали с расстановкой по секторам.