Поэтому перечислю по пунктам, как я привык перечислять Ржевскому.
Первое. Я спал. Урывками. Каждый раз, когда проваливался, передо мной открывалось одно и то же: тесная ячейка, штык идёт мимо плеча, молодое круглое лицо с расширенными зрачками, короткое удивление в его глазах, и потом лопатка входит под ухо. Я просыпался. Глотал слюну. Пил воду из жестянки у кровати. Фёдор Тихонович сидел рядом, не спал.
Второе. Я проговорил ему в какой-то момент, когда в землянке стояла густая, плотная темнота между двумя догоревшими свечами, одну фразу. Я до сих пор не знаю точно, что имел в виду.
— Фёдор Тихонович. Я не знал, что это так.
— А что, барин?
— Что убить — это не как стрельба.
Он молча перекрестил меня по лбу, просто, без заходов. Сказал:
— Стрельба — дело дальнее, Сергей Николаич. А это — ближнее. Ближнее хуже. Но ближнее — единственное, которое стоящие люди в настоящей войне делают своей рукой. Дальнее можно и в солдаты не ходя.
Это всё, что он мне тогда сказал. Больше ничего. Я посидел, молча, минуту. Лёг. Снова спал. Снова просыпался. И так по кругу.
Третье. Около четырёх утра я встал сам. Фёдор Тихонович задремал, его чётки лежали у него в руке спокойно. Я надел сапоги, вышел на воздух.
Дождя не было. Воздух холодный, сырой, чистый. Небо над позицией чёрное, с редкими жёсткими звёздами. В ходу сообщения тихо. У блиндажа часовой — не из нашего взвода, чужой — стоял ровно, без движения. Меня он пропустил.
Я дошёл до края «уса». До того самого колена, где лежал — и уже не лежал, его унесли — молодой австриец. Я постоял у стенки.
На настиле, там, где он лежал, было тёмное пятно. Кровь. Сколько бы её ни затирали, она всё равно теперь тут навсегда. На моих ближайших полгода — точно.
Я стоял и думал, медленно, лежащий мыслями в темноте, одну мысль.
Вегеций писал в «De re militari»: «Кто в рукопашной не ломался, тот в бою стоит до конца». Прусская орденская поговорка, которую я вчера вспоминал: «Кто в первой сшибке стоял — тот рыцарь». И та, и другая формулировка предполагают, что «стоял» — это подвиг. Что победа над собой в момент прямого убийства чужого человека — это начало какой-то новой, более твёрдой, формы.
У меня подвига не было.
У меня была низкая, низкая биомеханика движения с корпуса, которой меня учили в московском клубе «Орденсбург» четыре года подряд за то, что я платил ежегодный взнос в размере трёх тысяч рублей, простите, трёх тысяч в двадцать первом веке, чёрт знает в каких рублях. У меня была мышечная память, отрабатывавшаяся в бугуртах и профбоях на турнирах Чехии и Польши. У меня был короткий — в полсекунды — инстинкт бросить бесполезную в упор винтовку и взяться за то, чем я когда-либо бил в тренировке. Больше у меня ничего не было. Ни подвига, ни решимости, ни особой храбрости. Был навык.