Я ничего не ответил — смотрел на лопатку и думать пока не мог.
— Тебя сейчас Дорохов поведёт к Ржевскому, — Ковальчук не смотрел на меня, смотрел перед собой. — Ты пойдёшь. Доложишь, что делал. Коротко. Два предложения. «Прорыв по „усу“, один в рукопашной». И всё. Никаких подробностей. Ржевский дальше сам.
— Ясно.
— Дальше у тебя будет много времени. Ночью. И ночью с тобой Фёдор посидит. Не перечь ему. Он знает. Он старый.
— Ясно.
Он сидел ещё минуту. Встал.
— Серёга. Я пойду к своим. У меня там тоже работы. Если Ржевский тебя сегодня в ночь в дозор не пустит — я уверен, не пустит, — приходи ко мне. Я буду у себя. Фёдор тебя проводит.
Он ушёл к третьему взводу.
К Ржевскому меня отвёл Дорохов. Сам.
В ротной землянке сидели Ржевский, Васильев и Бугров. Ковальчука не было. Ржевский не спал: это было видно по лицу. Перед ним лежал лист, на котором он уже успел разметить новой картой сегодняшний бой.
— Мезенцев. Коротко.
— Прорыв по «усу» правого фланга, ваше высокоблагородие. Четверо. Первого застрелил. Второго в рукопашной, малой сапёрной лопаткой. Третьего и четвёртого застрелил с унтером Дороховым.
— Дорохов?
— Подтверждаю, ваше высокоблагородие, — Дорохов говорил ровно, без оттенков. — Прапорщик Мезенцев в упор застрелил одного, в ближнем бою свалил одного лопаткой, со мной участвовал в добивании двух. По моему наблюдению, действовал без растерянности. Винтовку бросил вовремя, лопатку применил правильно. Удар боковой, шея.
Ржевский медленно поднял глаза на Дорохова.
— Лопаткой, Василий Матвеевич.
— Так точно.
— В боковой удар.
— Так точно.
— Где же, — Ржевский перевёл взгляд на меня, — где же, господин прапорщик, учат боковому удару малой сапёрной лопаткой?
Он задал этот вопрос не суровым тоном, а тем ровным, нейтральным, которым он всегда спрашивал у меня правду. Но я в этот момент, сидя на снарядном ящике с сухим горлом и онемевшей щекой, понял, что это и есть первый настоящий прокол моей контузионной легенды. Прапорщик пятикурсник юрфака с двумя месяцами курсов в Одессе лопаткой в упор не бьёт с поворотом корпуса. В Одессе на плацу этому не учат. Такого не учат вообще нигде в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском полку.
Я взял секундную паузу. В голове у меня, помимо моей воли, щёлкнуло: не врать слишком сложно. Отступать к известной линии.
— Ваше высокоблагородие, — я ответил медленно, — в гимназии у нас учитель гимнастики показывал приёмы с палками. Он был отставной унтер, из стрелкового батальона. Показывал удары с корпуса — палкой, штыком, лопатой. В шутку. Мы тогда были тринадцати-четырнадцати лет, запоминали, потому что интересно. Я, видимо, запомнил.