Второй австриец влетел в ячейку.
Я успел сделать одно: бросить винтовку. Винтовка не стреляет в упор — затвор надо передёргивать, а времени нет. Мозг у меня сработал быстрее меня: правая рука ушла вниз, к приставленной у стенки малой сапёрной лопатке Фёдора Тихоновича. Я схватил её — тонкое деревянное древко, стальная головка, заточенная Фёдором на оселке «до бритвы», как он с неделю назад гордо мне показывал, — и одновременно качнулся вправо.
Штык австрийца ушёл мне мимо плеча.
Я почувствовал горячий выдох его чужого дыхания в ухо. Увидел лицо — круглое, молодое, с открытым ртом, с белыми зубами и с тёмными, немигающими, расширенными зрачками. Моих лет, может младше. Может, мой ровесник. На лбу у него был пот.
Я ударил — не так, как бьют лопатой в кино. Не сверху. Сверху не достанешь в тесной ячейке — потолочный настил. Я ударил с корпуса, сбоку, как бьют поллэксом по шлему. Реконструкторский, тренированный в зале и на фестивалях, удар с перехода корпуса, когда вес переносится на переднюю ногу, правое плечо идёт вниз, рука выбрасывается коротко, от локтя, а головка оружия описывает низкую, быструю, поперечную дугу.
Лопатка вошла ему сбоку шеи, под ухо.
Она вошла тяжело, с хрустом. Я почувствовал, как рука дрогнула. Увидел в глазах у него не страх, а короткое, мгновенное, человеческое удивление. Он ещё держал винтовку. Он попытался отступить. Я дёрнул лопатку на себя, из раны пошла чёрная, густая, тяжёлая кровь. Он опустился на колени. Медленно. На локоть. На бок.
Всё.
Я стоял, держа лопатку в опущенной руке. Рукоятка стала мокрая. Лезвие было в крови до половины. Я видел его лицо. Я видел его открытый рот. Я видел, как у него в уголке у глаза от напряжения или уже от смерти сдвинулась короткая мимическая складка.
— Прапорщик!
Я не обернулся. Я стоял.
— Прапорщик! Ещё трое!
Голос был Дорохова. Он вернулся. Он стоял у входа в ячейку со вчерашним австрийским трофейным револьвером — тот лежал у него в подсумке со вчерашнего дня, когда Бугров принёс его с поля в числе прочего.
Я понял его. Поднял винтовку — теперь я мог. Передёрнул затвор. Шагнул мимо лежащего на боку австрийца к выходу. За ним по «усу» бежали ещё трое.
Дорохов стрелял первым. Револьверные выстрелы — сухие, отрывистые. Я встал за его плечом и стрелял из винтовки. Не прицеливаясь — в силуэт. Первому. Второму. Третий залёг. Я передёрнул. Выстрелил. Он не встал. Ход был очищен.
— Влево, — Дорохов бросил. — К Семёнову.
Я пошёл влево. Перешагнул через того, которого я ударил лопаткой. Он был мокрый. Мои сапоги ступили в его кровь. Я не оглянулся.