На девятой минуте артогонь прекратился.
Через полминуты тишины, абсолютной, с сырым шелестом дождя поверх — Дорохов поднялся.
— Встать. К амбразурам. Взвод на позиции.
Я поднялся. Голова гудела. Правое ухо заложило сильнее, чем вчера. Я шагнул к амбразуре, поднял винтовку. Рука помнила. Мушка в прорезь. Прицельная планка — двести.
В поле цепи не было. Сначала я подумал, что они не пошли. В поле стоял серый плотный дым от разрывов, и через этот дым не было видно ни леса, ни опушки. Я всмотрелся — они шли, но не цепью, как вчера. Тремя группами. Одна — прямо передо мной, сквозь дым, редкими перебежками, шагов по десять — падать — залп по нам — ещё десять. Вторая, слева, — по самому краю поля, вдоль остатков ракитника. Третья, справа, — в стык с третьей ротой, по низине у оврага, туда, куда они вчера пошли и не прошли.
— Бугров! Взвод на стык! Усилить семёнова!
— Есть!
Бугров уже бежал по ходу сообщения с тремя людьми на правый край. Я остался у своей амбразуры. Дорохов рядом.
Первую их группу, центральную, мы накрыли с шестидесяти шагов. Все тридцать человек моего взвода, кто был сейчас в ячейках, дали три залпа подряд. Это не было учением. Это не было даже залпом. Это был общий сплошной грохот, в котором каждый стрелял, когда заряжал. Фигуры в поле падали. Вставали. Падали. Две или три добежали до нашей проволоки и остались висеть на ней.
Правая группа у оврага — их было человек пятнадцать, — вышла на соединительный ход, начатый вчера, и двинулась по нему.
— Бугров! В ходу противник!
— Работаем!
Я слышал, как со стороны стыка загремели винтовки. Три. Пять. Семь выстрелов. Короткая передышка. Ещё пять. Потом — глухой знакомый звук: граната. Наша.
Дорохов крикнул мне в ухо:
— Ваше благородие! Прикройте амбразуру, я к Семёнову.
— Идите!
Он исчез. Я остался у амбразуры один.
И в этот момент левая группа — та, что шла вдоль ракитника, — вышла на наш край и пошла в лоб по моему «усу». В зигзаг.
Две фигуры, три, четыре. Они бежали по нашему новому переделанному ходу, хорошо зная его геометрию, — откуда-то знали. Передний, с винтовкой на изготовку, добежал до первого колена, свернул, упал на колено, выстрелил в глубину ячейки. Я пригнулся. Пуля ушла высоко над головой. Я поднялся, выстрелил в него в упор — шагов с пяти. Он опрокинулся назад. Следующий за ним, без промедления, перепрыгнул через него и побежал дальше — прямо ко мне, в мою ячейку.
— Лавриненко!
Лавриненко был убит. Я это узнал через секунду, посмотрев вбок: старый мукденский рядовой с бородой лопатой лежал на настиле, лицом вниз, и кровь под его правой щекой уже образовала тёмное плоское пятно. Когда это случилось, я не заметил. Очевидно, при одном из артиллерийских разрывов. Или при первом залпе австрийцев.