В «Die Regel des Deutschen Ordens» был тринадцатого века раздел о том, как комтур должен «знать всякого брата в доме своём по имени, по происхождению и по возможной нужде». Устав требовал от комтура еженедельного смотра, на котором каждый брат мог быть назван по имени, и на котором, если у брата была какая-то нужда — больной родитель в мирской деревне, порванная кольчуга, непонятный страх, — комтур был обязан об этом узнать. Орденский историограф четырнадцатого века Виганд из Марбурга писал, что в доме Мариенбурга эту процедуру проводил лично великий магистр Винрих фон Книпроде, и ей он, Виганд, приписывал «крепость братства, позволившую Ордену выдержать долгие войны».
Я не комтур. Я прапорщик. Но тому же принципу, у меня теперь, в роте, есть тридцать восемь человек. И восемь из них я по именам ещё не знаю — по списку Бугрова, который лежит у меня в планшете. Узнать их мне надо к пятнице, крайний срок. Плюс унтер Дорохов, о котором я уже кое-что знаю от Фёдора. Плюс Бугров, о котором я знаю меньше, чем хотел бы. Плюс Седых, о котором я не знаю ничего, кроме того, что у него был «Огонёк» позапрошлого месяца и что его мать, вероятно, ему шлёт журналы. Плюс Неверов — пулемётчик, тяжёлый. Плюс Кротов — на лазаретной койке. Плюс Елизавета Андреевна Чернова.
Цепочка выходила длинная. Но я её мысленно нарисовал, записал для себя: кто жив, кто в лазарете, кто я ещё не знаю. Это был мой второй список за сутки. Первый — для Ржевского. Этот — для себя.
В землянку Ковальчука я пришёл уставший, но не надломленный. Кирюха сидел за столом, дописывал какое-то длинное письмо.
— Серёга. Живой?
— Живой.
— Кротов?
— Жив, в сознании, обещал вернуться.
— Дай Бог. Садись, ужинать будем. Фёдор, гречку разогрей.
Я сел. Снял шинель, повесил. Заметил, что руки больше не пахнут утренней пороховой смесью — пока шёл, дождь это вымыл. Щека, к которой прижималась тёплая гильза, подсохла и стала зудеть. Голова была тяжёлая, но чистая.
Где-то на юго-западе, у третьего батальона, на дальнем фланге, глухо пробухала одна серия австрийских снарядов — может быть, четыре, может быть, пять. Мы с Ковальчуком одновременно замолчали, послушали. Серия закончилась.
— Пристрелка, — произнёс Ковальчук. — Как у них вчера. Значит, завтра могут попробовать снова.
— Думаю, так же.
— Серёга, — он поднял глаза от письма. — Ты хорошо сегодня стоял. Я уже говорил, повторю. И ты, Серёга, по-моему, совсем стал другой. Ты это знаешь?
Я ничего не ответил. Молчание в этот момент в нашей землянке было самым точным, что я мог сделать.