И мне впервые стало чуть страшно от того, как сильно тело у меня теперь умеет хотеть, и как хитро оно умеет выдавать своё «тело Мезенцева помнит» за моё «Глеб увидел». На самом деле одно от другого было уже не отличить.
«Это, — подумал я, — называется — начинается», — и это была настолько пошлая формулировка для моей новой жизни, что я только хмыкнул себе в воротник.
Подпоручик Ковальчук Кирилл Остапович, командир третьего взвода четвёртой роты, вернулся от Микитченко из его землянки около полудня. К этому моменту он знал три вещи. Первое: Мезенцев в лазарете. Второе: у Мезенцева в ячейке сегодня работал бугровский «ус», и работал хорошо. Третье: на копку зигзага в своих собственных «усах» Микитченко согласен, как только Бугров освободится, то есть с послезавтрашнего утра.
Ковальчук шёл по ходу сообщения один. Дождь шёл ровный. Он думал не о зигзаге.
Он думал о Мезенцеве — и не в первый раз за эти шесть дней. И не последний, как он сам понимал.
Ковальчук знал Мезенцева недолго. Сорок с лишним дней, с Одессы. За эти сорок дней Мезенцев ему нравился как младший, приятный, не глупый, книжный товарищ, с которым можно было мирно пить в столовой полка, потом в дороге из Одессы до позиции, и потом в эти пять-шесть дней. Ковальчук сам был не до разборов: у него в жизни, по его полтавскому устройству, всякий, кто не занудствовал и слушал его шутки, считался годным.
Но за последние несколько суток Мезенцев из «годного» перешёл в какую-то другую категорию, которую Ковальчук ещё не называл. Он стал человек, за которым Ковальчук ловил себя на желании идти.
Это его несколько удивляло. Ковальчук, по природе своей, «шёл» редко. Обычно его «звали», и он соглашался. Сейчас он поймал себя на том, что если завтра или послезавтра Мезенцев чего-нибудь ему скажет — что угодно, от «пойдём в лазарет» до «пошли вместе к полковнику Добрынину» — он, Ковальчук, пойдёт не раздумывая.
В этом было что-то странное. Мезенцев был прапорщик, младший его по чину, младший его на два года по возрасту, младший по опыту, младший по всему. Но в нём уже появилось то качество, которому Ковальчук в старших людях привык доверять: тот шёл по своим делам, и эти дела не были пустыми.
Ковальчук крепко, по-полтавски, чертыхнулся внутренне. «От же ж, — подумал он. — И с чего это вдруг Серёга так подрос, что за ним идёшь. Контузия, шо ль?»
Он знал, что не контузия. Он видел контуженных. Контуженные ходили тяжело, медленно, часто путали слова. Мезенцев со второго дня говорил плотнее, чем до удара. Ничего плохого в этом Ковальчук не находил. Но и объяснения у себя не искал. У него на такие вещи было полтавское средство: «шо нам до чудес, у нас своего хватает». Главное — дело делает, в амбразуре не дёргается, унтеров уважает. Остальное — ни ему, ни нам не помеха.