Ковальчук не стал настаивать. Он положил перо, свернул письмо, и мы сели ужинать.
Снаружи над позицией опускался серый, дождливый октябрьский вечер. В моей голове, помимо воли, ходила одна фраза, которую я там разве что тихо проговорил:
«Я посмотрел на женщину, и мне впервые за четыре дня захотелось вернуться».
Фраза оставалась у меня внутри, без адресата. У неё был один адресат, в моей прежней жизни, и был другой — в этой. И впервые я не был уверен, чей именно голос её сейчас выговорил.
Завтра утром, подумал я, двадцать третье октября.
Может быть, к нам придут снова.
Позиция 4-й роты. 23 октября 1914 года.
Они пришли в пять тридцать две.
Я запомнил минуту, потому что до этой минуты успел посмотреть на часы Мезенцева — серебряные, с одной погнутой стрелкой. Фёдор их завёл накануне. На циферблате было ровно пять тридцать, когда я вышел из землянки Ковальчука и двинулся с Дороховым к правому флангу. Две минуты мы молча шли по ходу сообщения. На третьей — в тылу у австрийцев ухнуло, и сразу, без перехода, пошёл плотный артиллерийский огонь по нашему правому участку.
Первый разрыв лёг точно в стык. Там, где мы с третьей ротой начали соединительный ход и не успели его закрыть.
— Вниз!
Я лёг. Дорохов рядом. Следующий разрыв ушёл за нас, в расположение второго отделения. Третий — по ложному пулемётному гнезду. Мешки с землёй разлетелись веером. Четвёртый. Пятый. Они били плотнее, чем вчера, и точнее. Вчера у них была общая площадь. Сегодня — карта.
— Они нас вчера пересчитали, — Дорохов говорил негромко, в землю. — На этот раз пришли по-серьёзному.
— Ракету.
— Седых послал. Я видел.
Артиллерия Свешникова заработала почти сразу. Глухие двойные удары в нашем тылу: трёхдюймовые. Я считал: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть снарядов. Пауза. Ещё шесть. Он работал сериями, по всей шкале. Против их плотного огня его три орудия были как три свечи против ветра, но они были.
Шестой австрийский разрыв лёг по ложному гнезду. Я услышал, как над нашими головами с треском пошла дробь мелких осколков, и как коротко, по-собачьи, вскрикнул кто-то шагах в двадцати левее. Я не поднимал головы.
— Сколько?
— Девять минут, — Дорохов смотрел вверх, в стенку хода. — У них вчерашняя математика. Девять — десять минут, потом пехота.
— Взвод готов?
— Взвод готов со вчера.
Седьмой разрыв. Восьмой. В ячейке у меня, в моём «усу», начала обваливаться правая стенка — глина отходила пластами, и Бугров, с тем же тёмным, сосредоточенным лицом, что и вчера, руками подпирал её изнутри. Я увидел его в проёме на долю секунды. Потом земля снова встала.