— Фёдор Тихонович. Ты мне не говорил, что в японскую ты…
— Нет, барин. Я не говорил. Я вам, когда надо будет, расскажу. Сейчас не надо.
Я пил чай. Он не мешал мне.
Через полчаса, когда звон первых подъёмов пошёл по ходу сообщения, я встал. Надел свежий воротник, застегнул шинель, взял планшет. Сегодня был двадцать четвёртое октября. Сегодня было утро после. И утром после у меня, как и у всех здесь, была работа, и эта работа, я теперь точно знал, и есть единственное, что меня удерживает между двумя приступами плохой памяти.
К шести утра я был в ячейке с Бугровым. Мы с ним обходили весь «ус» и считали, что из сделанного за прошлые сутки теперь надо подправить: стенки, осыпавшиеся после вчерашнего артналёта; колена, где взрывной волной выбило мешки; первое колено, у которого на настиле было то самое пятно.
У пятна я постоял полсекунды.
Бугров, не поднимая головы, коротко сказал:
— Ваше благородие. Наши ребята его к вечеру засыплют. Не надо.
— Хорошо.
Мы двинулись дальше, и я позже понял, что это «не надо» от Бугрова было такое же ясное поминание, как крестное знамение от Фёдора ночью. Оно означало: мы видим, что ты помнишь. Мы уберём. Больше не смотри.
Солдат сегодня был жив. Лавриненко — нет.
Но тридцать семь других из взвода — были. И их «сегодня-живой» стоило того, чтобы у меня хватило сил обходить позиции и помечать карандашом участки, которые к ночи надо укрепить. Потому что вчерашний бой был не последним. Это я понимал с той же определённостью, с какой вчера вечером Ржевский сказал «семь раз вам ещё повезёт».
В одиннадцать я дошёл до ротной землянки. Ржевский вызвал меня сам, через Фёдора Тихоновича. Фишка, как всегда, лежала у его ног. На столе — свежий лист, на котором от руки красным карандашом уже была размечена новая карта позиции роты с поправками после вчерашнего.
— Мезенцев.
— Слушаю, ваше высокоблагородие.
— Сегодня ночью вы, Ковальчук и Дорохов отправитесь с разведкой охотников в нейтралку. Нужен один живой австриец. У нас после вчерашнего есть семь пленных, но они все нижние чины. Нам нужен унтер или офицер. Из их ближнего охранения.
Я посмотрел на него. На секунду у меня что-то внутри качнулось, и я сам не понял куда — в страх, в согласие, в недоумение.
— Когда, ваше высокоблагородие?
— В час ночи, двадцать пятого. Дорохов — старший группы. Ковальчук — ваш дублёр. Вы — один из троих, кто пойдёт в самый передний край.
— Почему я, ваше высокоблагородие?
Он смотрел мне в лицо долго. Без выражения.
— Потому что, Мезенцев, — медленно произнёс он, — у вас, как я вчера понял, есть три редких в нашем полку качества. Первое — вы умеете видеть геометрию ночью. Второе — вы умеете работать в упор. Третье — по наблюдениям Дорохова, вы можете идти по чужой земле, не подсвечивая себя. Это и есть состав охотника.