Я знала Артёма Северского. Он не остановится, пока не доберется до самой сути. Он будет сдирать с меня кожу слой за слоем, пока не найдет то, что ищет. А ищет он — подтверждение своей правоты. Ему нужно, чтобы я сломалась. Чтобы я признала вину, которой нет.
Но я не могла сдаться. Ради дочери я должна была стать еще тверже, чем камень, из которого я проектировала его здание.
«Золотая клетка» захлопнулась. И теперь мне предстояло научиться дышать в её душной, пропитанной прошлым атмосфере.
Вечерний город задыхался в пробках, но я не видела дорог. Я видела только его глаза — два ледяных озера, в которых застыло обещание моей погибели. Мои руки всё еще слегка подрагивали, когда я сжимала поручень в переполненном автобусе. Каждое случайное прикосновение посторонних людей заставляло меня вздрагивать, словно это были пальцы Артёма, вновь перехватывающие мой подбородок.
Я вышла на две остановки раньше положенного. Старая привычка — проверять, нет ли хвоста. Пять лет я жила в режиме тишины, и теперь каждое чувство обострилось до предела. Я шла дворами, мимо облупившихся детских площадок и серых пятиэтажек, кутаясь в кашемировое пальто, которое теперь казалось мне слишком тонкой броней.
Наконец, я увидела знакомый забор детского сада. Увидела маленькую фигурку в розовой куртке, сосредоточенно копающуюся в подтаявшем песке. Алиса. Моё спасение. Мой единственный смысл не сойти с ума в этом безумном танце с прошлым.
— Мамочка! — она бросилась ко мне, едва я зашла на веранду.
Я подхватила её на руки, вдыхая родной запах — смесь детского печенья и холодного весеннего воздуха. В этот момент я почувствовала, как лед внутри меня начинает таять, сменяясь жгучей, острой болью. Она так похожа на него… Особенно сейчас, когда она насупилась, рассказывая о том, что Миша из группы отобрал у неё лопатку. Тот же упрямый взгляд, та же гордость.
— Ничего, котенок, мы купим тебе самую лучшую лопатку, — я поцеловала её в макушку, оглядываясь по сторонам.
Мне казалось, что из-за каждого дерева, из-за каждого припаркованного автомобиля за нами наблюдают. Огромные, невидимые объективы камер Северского, которые фиксируют каждый мой шаг. «Твоя жизнь перестала принадлежать тебе», — его слова эхом отдавались в моей голове, заставляя сердце биться в ускоренном ритме.
Дома я старалась быть обычной. Мы вместе лепили пельмени, я слушала её щебет о садике, мы читали сказку про храброго зайца. Но внутри меня выла сирена. Я поминутно подходила к окну, осторожно отодвигая занавеску. На парковке во дворе стояла незнакомая черная машина. Возможно, она была там и вчера, и неделю назад, но сегодня она казалась мне предвестником беды.