Даша мирно спала рядом, ничего не замечая. В доме царила предрассветная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старых половиц и далёким мычанием коров на пастбище. Но моя тревога не унималась. Она исходила изнутри — из самого дома, вернее, от одной из его частей.
Я осторожно поднялся, накинул тёплый халат и взял в руки подсвечник. Пламя единственной свечи дрожало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Спускаясь по главной лестнице, я прислушивался, как мои шаги разносятся гулким эхом.
Пока не понимал, что ищу и куда идти, но шёл за чутьём. И оно привело меня в старый, редко используемый коридор, соединяющий главный дом с конюшней. Это крыло было ровесником еще моего прадеда. Массивные дубовые балки почернели от времени, штукатурка местами облупилась, обнажив каменную кладку. В воздухе витали запахи пыли и плесени.
Руки вечно не доходили до ремонта — всегда находились дела поважнее. Теперь же, стоя под низким сводчатым потолком, я почувствовал не просто ветхость. Древесина, столетиями вбиравшая в себя тепло лошадей, запах сена и пота, была похожа на высохшую кость, готовую хрустнуть под самым незначительным давлением. Тревога сгустилась, превратившись в настойчивый зов. Предчувствие обрушения и беды сдавило грудь.
Я почти бегом ворвался в конюшню. Было ещё темно, но дежурные конюхи уже бодрствовали, чистили стойла при свете тусклых фонарей. Старший — Диксон, удивлённо вскинул брови при моём появлении:
— Милорд, всё в порядке? Седлать коня?
— Выведите всех лошадей наружу! Сейчас же! На задний двор, подальше от здания! — приказ прозвучал резко, почти панически. Я сам удивился порыву, но предчувствие беды заглушало все остальные чувства.
В глазах Диксона промелькнуло недоумение. Я прежде не разговаривал со слугами в таком тоне.
— Но, милорд, ещё темно, рано… — начал было он.
— Сейчас же, Диксон! И разбудите всех, кто спит в соседних комнатах. Пусть выходят. Немедленно! Быстрее!
Не дожидаясь ответа, я бросился обратно в дом, поднимая на ноги заспавшихся слуг. Было не совсем ясно, какая помощь может понадобиться, так что я разбудил всех. В предрассветной суматохе, при тусклом свете свечи, я, должно быть, выглядел сумасшедшим.
Пьер, появившийся в ночном колпаке и с заспанными глазами, пытался что-то спросить. Горничные перешёптывались, глазея на меня испуганно. Но дисциплина в доме Форбсов была железной. Пусть даже лорд сошёл с ума — приказу подчинились.
Наконец мы вытолкали на холодный, покрытый инеем задний двор, последнего жеребца. Воздух казался колючим, пронизывающим, и первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густой туман, едва согревали.