Мы вышли с Борисом на крыльцо, он начал надевать перчатки, а я спросил:
— Добросишь меня до дома?
Он глянул на меня, как на идиота и весело ответил:
— Не доброшу, прямо здесь оставлю. Сам выбирайся.
И хохотнул. Хотя в его смехе больше ощущалась горечь, чем издёвка.
— Ну, вроде пока все уладилось, — подытожил он, когда мы сели в машину. — Похоже, реально твоя Глафира — женщина добрая.
Он вздохнул, положил руки на руль, повернул ключ в замке. Развернув машину, мы вновь покатились по главной сельской улице. В салоне повисла тишина, прерываемая лишь шуршаньем шин, урчаньем мотора, это стало угнетать меня.
— Боря, а Мельников знает, что дочь его ушла от Игоря?
— Знает, — он поправил панорамное зеркало, сощурился, словно силился разглядеть что-то у себя внутри. — Но где она жить будет — нет. Я ему не сказал.
— А все же, почему она вдруг решила сейчас? Что произошло? Он её ударил? Я имею в виду, Игорь.
— Не знаю, Олег, не знаю. Наверно, что-то произошло, о чем она говорить не хочет. Но пришла она ко мне заплаканная, хотя и скрыть пыталась. Сказала твёрдо: «отвези меня куда-нибудь».
То, что Борис приехал ко мне, а потом согласился отвезти Марину в Загорянское, подтвердило мою мысль, что парень сам влюблён в дочь своего босса, но благородно пытается помочь, не требуя ничего взамен, рискуя головой.
Мы промчался по почти пустой Ленинградке, обгоняя редкие самосвалы, грузовики с надписями «Продукты», «Молоко», «Почта», свернули на улицу 9-го мая, по краям которой пока ещё не выстроили ряды разномастных, но унылых бетонных коробок, торговых центров. Только монолитная стена зимнего леса, тёмные силуэты деревенских домов. И где-то сквозь нагие деревья мелькала чёрными провалами река Сходня, куда сливали всякую пакость и зимой она редко покрывалась льдом.
Мимо нас с диким рёвом пронёсся мотоциклист и Боря покачал головой:
— Носятся, как угорелые. Да ещё зимой. И не жалко своих жизней?
Я усмехнулся:
— Боря, а я ведь тоже мотогонщик. Люблю погонять, и зимой — самый кайф. Адреналин фонтаном бьёт.
Он резко обернулся ко мне, губы плотно сжаты, глаза сощурены, нижняя челюсть вперёд выдвинулась.
— Ты псих? Ты вообще понимаешь, что погибнуть можешь? — холодно и зло бросил он.
— Могу, а что? Моя жизнь, что хочу, то и делаю.
— Кретин, — буркнул он, повернувшись к рулю. — Себя не жалеешь — Марину пожалей. Она ведь не переживёт, если ты себе шею сломаешь.
С языка чуть не сорвались слова: «Ты меня заменишь», но я промолчал, лишь отвернулся к окну, заметив, что мы уже почти у моего дома. Борис свернул к подъезду, буркнул: