— Эволюция — это не просто выживание. Это триумф наиболее приспособленных. Тех, кто умнее, быстрее, хитрее. Именно их мы называем «элитой». Природа сама создала этот механизм отбора: тот, кто на вершине иерархии, получает всё — лучшую пищу, безопасность, право оставить потомство. Это зашито в их нервную систему, в каждую клетку их крошечных тел.
Сергей обвел рукой пространство, словно указывая на невидимые нити, связывающие всё живое.
— Вы считаете их просто вредителями, но они — идеальные ученики природы. Если мы создадим для них зримую, осязаемую вершину — те самые «деликатесы» и «комфорт», о которых вы говорили с таким пренебрежением, — мы превратим инстинкт в инструмент. Как только крыса увидит, что её сородич, выполнивший задание, живет в тепле и сытости, в ней проснется древнейший зов. Она не просто захочет того же — она будет рвать жилы, чтобы доказать, что она тоже достойна стать элитой.
Он сделал паузу, позволяя тишине усилить вес его слов. В воздухе, казалось, зависло само дыхание судьбы.
— Они ведут себя как люди, потому что у нас с ними один фундамент. Жажда превосходства — вот единственный двигатель прогресса, который никогда не дает осечек. Дайте им возможность стать «лучшими», и вы получите армию, преданность которой будет абсолютной, ибо она будет держаться на самой мощной силе во Вселенной — на воле к жизни.
Великая Мать молчала, её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине её глаз Сергей заметил странный, лихорадочный блеск. Гнев никуда не исчез, но к нему примешалось нечто новое — тяжелое, свинцовое раздумье.
— Ты предлагаешь нам… — она запнулась, подбирая слово, которое едва ли когда-либо произносила в таком контексте, — культивировать их пороки?
— Я предлагаю использовать их природу, чтобы они служили нашим целям, — жестко отрезал Сергей. — И если для этого нужно сделать из крысы аристократа, мы сделаем это. Потому что на кону стоит нечто большее, чем просто чистота наших принципов.
Лицо Великой Матери исказила яростная гримаса, превратив её благородные черты в жуткую маску. В глазах вспыхнул огонь фанатичной нетерпимости — его слова, столь логичные и холодные, стали для неё последней каплей.
— Стража! — её крик, подобный удару бича, эхом разнесся под сводами.
Тяжелые створки распахнулись, и в зал стремительно вошли две сестры. Их оранжевые плащи полыхнули в полумраке, словно языки грязного пламени.
— Плетей ему! — прошипела Великая Мать, и её палец, указывающий на Звягинцева, дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Выбить из него эту ересь!