Наконец, они остановились перед низким, окованным железом проемом. Дверь со скрипом распахнулась, открывая взгляду небольшую, сырую камеру. Стены были из черного, неотесанного камня, а в центре стоял массивный деревянный крест с кольцами и ремнями. Это была Плетельная.
Сергея швырнули на пол, и он, не в силах контролировать тело, тяжело ударился плечом.
— Привяжите его. И не нежничайте.
Сестры действовали быстро и профессионально. Вскоре Сергей был растянут на кресте, запястья и лодыжки стянуты толстыми кожаными ремнями. Положение было унизительным и крайне неудобным: его тело было выгнуто, натягивая мышцы, а боль от ушибов усиливалась.
Одна из Стражниц, та, что была выше и выглядела старше, подошла к стене и сняла с крюка предмет, который заставил внутренности Сергея сжаться. Это был кнут — не изящный бич, а тяжелая, многохвостая плеть, сплетенный из жесткой, промасленной кожи, концы которой были утяжелены металлическими шариками.
— Великая Мать милосердна, Звягинцев, — проговорила она низким, безэмоциональным голосом. — Она могла бы сразу казнить тебя. Но она дала тебе шанс очиститься от ереси. Каждая плеть — это урок.
Она подняла плеть, и воздух в камере словно сгустился.
Первый удар пришелся по пояснице. Это был не просто удар, а разрыв. Звук был сухим и громким, как хлопок паруса на ветру. Сергей не смог сдержать хриплого, животного крика, который вырвался из его горла. Боль была невыносимой, она мгновенно обожгла кожу, проникла в мышцы и кости.
Он попытался напрячься, но ремни держали крепко.
Второй удар лег чуть ниже, по ягодице. На этот раз крика не было, только судорожный выдох. Тело дернулось, и он почувствовал, как по спине потекла теплая влага — кровь.
— Твоя воля к жизни, Сергей, — прошипела Стражница, делая паузу, чтобы насладиться его мучениями. — Она не спасет тебя от боли.
Третий, четвертый, пятый… Удары следовали один за другим с методичной, ужасающей точностью. Каждый раз, когда плеть свистела в воздухе, Сергей инстинктивно сжимался, но это было бесполезно. Он потерял счет ударам. Боль превратилась в сплошной, пульсирующий огонь, который поглощал его сознание.
Его разум, привыкший к холодной логике и контролю, начал распадаться. Он слышал только свист плети, глухие удары и собственный, теперь уже сиплый, стон. Он чувствовал, как кожа рвется, как мышцы превращаются в месиво.
В какой-то момент, когда боль достигла своего апогея, он попытался использовать свой дар снова, но голова отозвалась лишь тупой, ноющей болью, словно его ментальные резервы были полностью исчерпаны предыдущим выбросом. Он был совершенно, абсолютно беспомощен.