Словно по команде, в окружающей тишине, лишь недавно казавшейся бесконечной, прорезался едва уловимый шорох. Этот звук, поначалу похожий на шепот сухих листьев, заставил Сергея и сестер одновременно, как единый организм, повернуть головы в сторону, откуда он исходил. И вот они — вернулись. Крысы, все до единой, мелькнули из-за снежных заносов, их крошечные силуэты, словно тени, слились с предзакатными сумерками.
Звягинцев, закрыв глаза, мгновенно погрузился в их разумы, подобно искусному ныряльщику, опускающемуся на дно океана. Он не просто видел, он чувствовал образы, проносящиеся в их коллективной памяти: мелькание снега, запах еловой хвои, ощущение холода, отражения окон домов, людские тени, мелькнувшие за занавесками… Сергей считывал не просто информацию, а саму суть их переживаний, их пути, их наблюдения.
— Получилось, — прошептал он, сначала так тихо, что его слова могли утонуть в ветре, но затем, почувствовав реальность своего успеха, повторил громче, вложив в голос всю облегчение и триумф: — Получилось. Черт возьми, у нас получилось!
В тот же миг напряжение, словно туман, начало рассеиваться. Ощущение ледяного гнева, что еще секунду назад давило на Сергея, отступило, оставив после себя лишь легкий холодок — отголосок пережитого. Сестры, как и прежде, оставались безмолвными, но их плечи слегка расслабились, а взгляд, ранее острый и полный скрытой ярости, стал более ровным, словно камень, отполированный волнами.
— Поехали, — произнесла та, чья рука уверенно лежала на поводу лошадей. В ее голосе не было ни капли эмоций, лишь холодная констатация факта, как приказ, не требующий обсуждения.
— Да, порадуем Великую Мать успехами… этого, — вторая сестра кивнула в сторону Сергея, и в этом едва заметном движении, в этой короткой паузе, крылась вся горечь, вся ирония, весь их невысказанный упрек. Она не сказала «Сергея», она сказала «этого», словно он был лишь инструментом, лишь ступенькой на пути к чему-то большему, чему-то, что имело истинное значение. И хотя их гнев утих, в этих словах остался привкус пренебрежения, который Звягинцев, несмотря на весь свой триумф, не мог не почувствовать.
— Ты… серьезно? — Великая Мать вскинула брови, и в этом движении читалось смесь удивления и неприкрытой нервозности. Ее голос, обычно властный и ровный, дрогнул, приобретя резкие, гневные нотки. — Предлагаешь кормить крыс деликатесной едой, сооружать им комфортабельные клетки? Ты хочешь сказать, что эти… существа… должны жить в условиях лучше, чем люди? Чем сестры? Ты на полном серьезе⁈