Крысы, чуя опасность на кончиках усов, осторожно высматривали двуногих великанов. Мир людей, казалось, замер — зимние морозы, видимо, загнали всех обитателей в теплые норы их домов, оставив снаружи лишь безмолвную снежную пустыню, полную теней и шорохов. Убедившись в отсутствии прямых угроз, миниатюрные шпионы двинулись в путь, растворяясь в белом безмолвии.
И тут Звягинцев, приняв решение, ослабил ментальный контроль. Ниточка, что связывала его с сознанием зверьков, истончилась, замерцала, словно искра, и оборвалась, оставив после себя лишь легкое эхо чужих ощущений. Связь прервалась мгновенно, словно обрубленная на полуслове, и мир вновь сузился до его собственного восприятия.
— Дальше они действуют самостоятельно, — голос Сергея прозвучал тихо, почти шепотом, но с отчетливой нотой напряжения. Он перевел взгляд на сестер, чьи лица отражали смесь беспокойства и надежды. — Теперь нам остается только ждать. И молиться, чтобы их инстинкты оказались острее любого колдовства.
Время замерло, превратившись в тягучую, осязаемую субстанцию, тяжелеющую с каждой секундой. Холод пронзал до костей, но он был ничто по сравнению с ледяным безмолвием, повисшим между ними. Единственным звуком оставался едва слышный скрип заснеженных веток под порывами ветра, да тревожное биение собственного сердца Сергея, отдававшееся гулким эхом в его ушах. Каждая снежинка, медленно опускающаяся с неба, казалась отдельным вестником бесконечного ожидания, а каждая тень от деревьев — хищным монстром, готовым поглотить их.
Сестры стояли, словно выточенные из обледеневшего мрамора, — совершенные, неподвижные. Их лица оставались невозмутимыми, словно отполированные поверхности, на которых не задерживалось ни единой эмоции. Глаза, глубокие, как зимнее небо, были устремлены вдаль, к деревне, скрытой за пеленой снега и сумерек, но Сергей чувствовал их гнев. Он проникал в него не как резкий укол, а как медленно расползающийся холод, пробирающий до самого нутра, куда не могла добраться ни одна меховая оторочка.
Этот гнев был немым, но оттого не менее разрушительным. Он ощущался как плотное, удушающее давление, словно невидимый валун, брошенный в самый центр его сознания. Это был не крик, а скорее глухой рокот, подобный тому, что предшествует сходу лавины — медленно нарастающая, неотвратимая мощь. Сергей видел, как их челюсти чуть заметно, почти невидимо сжимаются, как тонкие пальцы стискивают рукоятки кинжалов. Их тела, казавшиеся такими хрупкими, источали нечто древнее и яростное.
Попаданец знал, что за этой внешней невозмутимостью бушует настоящий ураган из недоверия, раздражения и, возможно, даже презрения к его методам. Он ощущал их невысказанный упрек: «Оставил все на волю случая. Положился на слепые инстинкты вместо прямого контроля». Каждая их мыслишка, хоть и невербализованная, отдавалась в нем болезненным эхом, выжигая на его душе тонкие, жгучие узоры. Звягинцев чувствовал, что они считают его мальчишкой, играющим с чужими жизнями, рискующим без должного почтения к самой магии, которая вела их. Их гнев был чистым, острым, как осколок льда, и Сергей, несмотря на всю свою силу, не мог от него отмахнуться. Он был загнан в ловушку их молчаливого осуждения, и это ожидание, пропитанное чужой невысказанной яростью, стало для него тяжелейшим испытанием. Маг стиснул зубы, внутренне приготовившись к любому исходу.