Поднявшись в квартиру, мама некоторое время стояла, невидяще глядя в стену. На мои вопросы заметила, непонятно:
— Борису непросто, — и, хмыкнув, добавила. — Уж теперь-то он развернётся!
Затем отправилась на кухню, провела там инспекцию. Села писать письмо: стальным пером, фиолетовыми чернилами, да по самой лучшей бумаге. К обеду у нас на столе появился мешок коричневого риса, огромный куль с мукой, кувшин сливок, яйца и овощи в плетёных корзинах. А ещё — уже разделанная огромная рыбина, просто гигантская, наверное, больше меня по размеру. Не форель и не семга, но что-то на них похожее, с красным мясом, нежным и жирным. Запечённая в фольге, да с картошкой, она во рту просто таяла. И уха на сливках получилась выше всяких похвал. Жить как-то сразу стало приятней и легче.
Покушав, прибравшись и перемыв всю посуду, я погрузила мешок с мукой на тележку. Поставила сверху корзинку с куриными (надеюсь) яйцами и вырулила осторожно на лестничную площадку. Соседка напротив на звонок ответила сразу. В засаде она там под дверью сидела, что ли?
— Алла Марковна, здравствуйте.
— Оленька! Заходи, заходи, дорогая!
— Муки вот получилось достать. И яиц крупных, свежих. А то мы каждое утро хлеб с пирожками берём, а у вас, наверно, уже всё заканчивается?
— Спасибо, родная моя! Да, это сейчас очень кстати! Ставь корзинку на стол. А муку вот сюда, прямо в угол, — пенсионерка бросила острый, оценивающий взгляд на мешок, сшитый вручную не то из ткани какой-то странной, не то вовсе из плотной волокнистой бумаги. — Смотрю, матушка твоя насовсем к вам вернулась? И продукты родственники ей из деревни вновь присылают?
К сожалению, дурой Аллу Марковну назвать было сложно. Умение её задавать невинные с виду, но правильные вопросы порой удручало.
Осознав недавно истинный возраст любимого папы, я сделала для себя ряд внезапных и порой неприятных открытий. Ведь если Борису Белову сейчас хорошо так за семьдесят… это что ж, получается, наших агрессивно любопытных соседок он мог знать когда-то легконогими юными девами? И скандальную каргу со второго этажа, и склочную бой-бабу с третьего? Даже седую как лунь, въедливую воблу из первой парадной, что служила когда-то ответственным секретарём парткома, и которой по сей день до всего было дело?
От мысли, что с кем-то из них у рокового моего папеньки в прошлом мог случиться роман, разум милосердно отшатывался. Но подспудная неуверенность всё ж подтачивала сердце недолжным сомнением. Я с подозрением покосилась на Аллу Марковну. За шестьдесят, подтянутая, энергичная, одинокая. Состояла в партизанском отряде, имеет медали и орден, а ещё — пекарь просто от бога. Вкус её пирожков оставался в числе самых первых и ярких воспоминаний моего детства.