Мой внутренний особист мгновенно сделал стойку. Мягко стелет, гнида.
— И в чем же заключается ваша современность, Игорь Ростиславович?
— Я хочу вывести вас на районный уровень. Выступим в ДК Железнодорожников на дне комсомола. Аппаратуру пробьем. Но, сам понимаешь, репертуарчик надо будет слегка… причесать. Никаких лохматых патл, тексты я лично буду утверждать. Зато слава, почет, грамоты. И тебе, как руководителю ансамбля, прямой путь в райком. Как тебе перспектива? Мы с тобой можем отличный тандем составить. Ты влияешь на массы, я решаю вопросы наверху.
Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.
— Заманчиво, Игорь, — я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. — Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение — спасибо.
Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.
— Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.
Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.
— Гнилой пассажир, — раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. — С таким в разведку пойдешь — он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.
— В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.
Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.
Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.
А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.
Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.
Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.
Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.