Впереди среди стволов деревьев в ночной снежной тьме я увидел теплый желтый свет. Машина попетляла еще немного по лесу, и за поворотом дороги предстала живописная усадьба, настоящий терем: срубной, трехэтажный, из огромных бревен, с черепичной крышей и резным крыльцом. Никаких стен или тына вокруг усадьбы тут не было, в них и нужды не имелось: эфир бурлил и волновался от титанической мощи охранной магии по периметру этого райского уголка.
Я увидел отца — в огромном меховом тулупе, валенках и шапке-ушанке он стоял на крыльце со снеговой лопатой. Завидев машину, Федор Иванович взмахнул рукой, приветствуя. Рукавицы-трехпалки дополнили его матерый, исконно-посконный образ, и, если честно, таким он мне нравился больше, чем в забрызганном кровью белом халате.
Стоило мне выйти из машины, как царевич крикнул зычно, через весь двор:
— Сын приехал! Пойдем, пойдем скорей, мамка уже блины печет, тебя ждем! Давай, давай, скорей иди в дом, замерзнешь ведь в своей кацавейке!
Один куртку «обдергайкой» называет, второй — пальто «кацавейкой»… Я щелкнул пальцами, создавая блуждающий огонек, теплый и живой. Потом — еще и еще раз, и запустил их в полет вокруг себя. Кацавейка, не кацавейка — не замерзну! Маг я или не маг? И пошел через двор, искренне улыбаясь. Все-таки я был рад его видеть, пусть он и не лучший отец в мире.
Ну, и он меня — тоже. Широкими шагами царевич пошел навстречу, хрупая снегом под валенками, и, кажется, хотел обнять, но увидел огоньки, хохотнул, снял трехпалку, плюнул на пальцы и — пш! пш! — потушил мои огонечки!
— А теперь иди, обниму, сына! Тут — можно! — И впервые за жизнь заключил меня в свои медвежьи объятья.
Мама — в простом красном сарафане поверх белой сорочки, молодая, очень красивая и разрумянившаяся, поставила на стол тарелку со стопкой тонких блинчиков, отец перетащил самовар с подоконника — огромный, золотого цвета, с медалями — и расставил стаканы в серебряных подстаканниках.
Мне даже неловко стало за свой официальный костюм — так тут у них все было по-домашнему. Я мигом снял пиджак и телекинезом отправил его на вешалку в коридоре. Следом за ним полетел и галстук, так что мне оставалось только рукава закатать и верхнюю пуговицу расстегнуть, даже — две. В общем, я стал почти похож на нормального человека.
— Волшебник! — сказала мама. — Мишка, знаешь как я тобой горжусь? Просто ужас!
И вдруг села рядом и обняла меня, и я положил ей голову на плечо и почувствовал тот самый запах, из детства! Мама пахла ванилью, медом и свежестью, какая бывает от только что постиранного и выглаженного белья. И у меня в глазах защипало, честное слово.