— Вы ещё кормите грудью?
— Да, — я с гордостью говорю и чувствую, что Доронин гордится мной в этот момент.
— Давайте попробуем чуть-чуть ее успокоить, хотя бы ненадолго.
— Вытошнить может.
— Мне надо послушать сердце.
Я на Валеру смотрю, он кивает. Следом второму что-то говорит и выходят.
Все получается. Она ненадолго успокоилась. Врач смогла ее послушать.
— Карточки, конечно, нет с собой?
— Нет, — пожимаю плечами.
— Я противопоказаний не вижу.
Как только забираю грудь, малышка снова начинает плакать. Кажется, ей ещё больнее становится.
Но больше никто не тянет время, Валера забирает ее у меня, прижимает к себе обессиленную, заплаканную.
— Документы вот эти подпиши, на согласие оперативного вмешательства.
Делаю, как он говорит, даже не читая.
— Тебе туда нельзя. Мини операция будет. Легкий наркоз ей сделаем. Чтобы не мучить и не держать. Надо зашить рану. И снимок потом сделать.
— Она все, что у меня есть.
— Всё хорошо будет, я обещаю. Жди меня в коридоре. — Целует в висок и уходит.
Дверь между нами закрывается. Как разделяет на до и после. Там неизвестно что. Там человек, который однажды меня предал. Он обещал, что так лучше будет, а лучше не было. И сейчас он обещает, что всё хорошо будет, а если опять ошибется?
Как можно измерить душевную боль? Когда она все заполняет? Когда жить не хочется, когда мечтаешь смыть это все с себя, вытравить изнутри, а страх заглушить?
Я пытаюсь вспомнить молитву, “Отче наш” даже с трудом сейчас могу воспроизвести, но сжимаю в руках крестик, который сняла медсестра и отдала мне.
Ее не могут у меня забрать. Только не ее. Я уже маму отдала, папу, дочку не переживу.
Я жду. Слышу только ее палач. Прислушиваюсь. Слышу. А потом он пропадает. Началось.
Мне даже не надо будет что-то с собой делать, я просто перестану существовать. В ней сейчас весь мой смысл. Я нашла его. Продолжение моего рода, память о родителях. Если они сейчас там где-то, то сделают все, чтобы не встретиться с ней и не забрать себе.
Почему у маленького человечка столько проблем? Ей года нет, а испытаний не меньше, чем у мамы. Хоть бы она никогда не узнала, что это такое.
— Ева? — кто-то окликает тихо и присаживается рядом. Меня тут никто не знает, поэтому открываю глаза.
— Вы?
— Что случилось, Ева?
— Дочка сильно ударилась головой, Там, за ухом рассекла голову. Валерий Андреевич сейчас ей делает операцию.
Александр прикладывает руку к груди, а в следующую секунду кладет руку мне на плечо и тянет к себе.
За отсутствием хоть какой поддержки я не сопротивляюсь. Плакать сильнее начинаю, как будто посторонний человек может забрать хоть долю моей боли и страха.