Мы победили.
Сознание этого, тяжелое, как свинцовая плита, наконец обрушилось на меня. Колени подкосились, и я едва устоял, вонзив в лед тот самый материальный меч, что был у меня за спиной — простой, стальной, надежный. Я оперся на него, чувствуя, как дрожь пробирается по всему телу. Это была дрожь сброшенного невероятного напряжения.
И тогда из меня вырвался звук. Не крик. Не рев. Громкий, выстраданный стон. Стон освобождения, боли, ярости, тоски и непобедимой воли, вырвавшийся из самой глубины груди. Он прокатился волной по мертвой площади, ударился в стены Холодного Храма и отозвался многократным эхом, пока, наконец, не затих, поглощенный все той же бесконечной тишиной…
Глава 26
Я поднял голову. Вытер с лица кровь рукавом. И медленно, с трудом, вытащил меч изо льда. Поднял его над головой. Сталь, испещренная зазубринами и запекшейся кровью, отражала тусклый, мертвый свет Нави. Но для меня в ней горело солнце. Солнце живого мира.
Это был мой ответ. Мой победный жест. Безмолвный. Но понятный всем.
Понятный и Ей.
В тот миг, когда эхо моего крика окончательно замерло, случилось ЭТО.
Воздух сгустился. Не стало холоднее — холоднее было уже некуда. Стало тверже. Пространство у входа в Холодный Храм, где возвышался ледяной трон, начало темнеть, прогибаться, как линза под невыносимой тяжестью.
И со своего трона сошла Морана.
Это не было простым движением. Это было эпохальное событие. Сдвиг тектонических плит вселенского равнодушия. Ее ледяные одежды не шелестели. Они звенели, как миллионы ледяных игл, ударяющихся друг о друга. Она приближалась в абсолютной тишине, но с каждым ее шагом лед под моими ногами крошился в пыль, не выдерживая самой сути ее присутствия. Она не просто шла. Она наступала на реальность, и реальность сдавалась, замерзала и умирала у нее под ногами.
Морана остановилась в десяти шагах. Ее лица под капюшоном по-прежнему не было видно, но теперь я чувствовал на себе взгляд. Он был тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. В этом взгляде не было ненависти Разумовского. Там было бесконечное, всепоглощающее безразличие. Безразличие бога к букашке, посмевшей нарушить тишину его сада.
И тогда она заговорила. Ее голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в черепе, в костях, в душе. Это был голос самой Зимы, голос Конечной Ночи, голос тишины после последнего вздоха.
— ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ!!!
Слова обрушились на нас, как удар ледника. Видар замычал от боли, зажав уши. У меня из носа брызнула свежая кровь. Казалось, треснул череп.
— ВЫ ПОСМЕЛИ… ВМЕШАТЬСЯ… В МОЙ ПОРЯДОК. ВЫ ПОСМЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ РАБА. ВЫ ПОСМЕЛИ ШУМЕТЬ У МОЕГО ПОРОГА. СЕЙЧАС… СЕЙЧАС ВЫ ПОЗНАЕТЕ СИЛУ ГНЕВА БОГИНИ СМЕРТИ!!! СИЛУ ТОЙ, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ МИРЫ В ЛЕД, А СОЛНЦА — В ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПЕПЕЛ! ВАШИ ДУШИ ЗАМЕРЗНУТ В ВЕЧНЫХ МУКАХ, СТАВ УКРАШЕНИЕМ МОЕГО ЧЕРТОГА!