— ВМЕСТЕ! — его голос был уже не голосом, а скрежетом ломающихся мировых осей. — В БЕЗДНУ! ВМЕСТЕ!
Он был воронкой, всасывающей в себя остатки магии этого места, вытягивающим жизненную силу даже из своих генералов. Отец и его воины, сбившись в кольцо, отчаянно отбивались от ослабевших, но все еще смертельно опасных слуг Нави. Я видел, как тенистый ткач рвал сети на глазах, но ледяной исполин все еще бился с отцом, и каждый удар его топора отзывался во мне тупой болью.
Нужно было кончать. Сейчас. Пока отец не пал. Пока Видар, сокрушавший ледяных големов на подступах к подиуму, не был погребен. Пока эта агония не перешла в необратимую смерть для всех нас.
Я вдохнул. И вдохнул не воздух — воздух здесь кончился. Я вдохнул время. Ту самую тихую, мощь распада, что копилась во мне. Я вобрал в себя не только свои силы. Протянул нити к своим духам — к замерзающей Змее, к пылающему Волку, к непоколебимому Медведю, к парящему Орлу. К каждому воину в отцовском строю. Я взял у них каплю их сути: стойкость воды, ярость огня, твердость земли, свободу ветра, непреклонную волю павших.
И сплел из этого всепоглощающее НЕТ.
Нет — твоему хаосу.
Нет — твоей лжи.
Нет — твоей украденной вечности.
Я не стал прыгать. Просто исчез с того места, где стоял. Ледяная глыба, которая должна была меня раздавить, рухнула в пустоту.
А я появился прямо перед Разумовским. Не телепортировался. Прошел сквозь бурлящее пространство по кратчайшему пути — пути воли.
Он вздрогнул, его безумная улыбка замерла. Синие огни глазниц отразили мое лицо — окровавленное, иссеченное льдом, но спокойное. Спокойное, как лезвие перед ударом.
— Пора уходить, Григорий Андреевич, — тихо сказал я. — Ваше время подошло к концу. Покойтесь с миром.
В правой руке у меня не было материального меча. В ней был сгусток всех собранных смыслов. Он был и золотым светом Экскалибура, и серым пламенем времени, и силой четырех духов, и криком отцовской дружины. Он был Правдой. Простой, неудобной, неизбежной.
Я вложил в удар всю тяжесть этой Правды.
Он не пытался уклониться. Может, не мог. Может, понял всю тщетность борьбы. Он лишь вскинул свои ледяные когти, чтобы принять его.
Мое оружие встретилось с его защитой.
И прошло сквозь нее. Как солнечный луч сквозь утренний туман. Как тишина сквозь шум. Как смерть сквозь ложь о бессмертии.
Не было грохота. Был тихий, чистый звук — звон. Как будто ударили по хрустальному колоколу, забытому в вечной мерзлоте.
Серое пламя, золотой свет, ярость стихий — все это разом хлынуло внутрь него. Внутрь той пустоты, что он называл собой.