Разумовский смотрел на это сверху, и его бешенство перешло в какую-то надрывную, истерическую ярость.
— НЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! КАК ОНИ СМЕЮТ⁈ КАК ОНИ СМЕЮТ ЕЩЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ⁈
Он исступленно рвал на себе остатки одежды, и синее пламя било из него фонтанами. Бывший Хозяин потерял всю свою театральность, весь холодный расчет. И стал воплощением поражения, просто сгустком оскорбленного зла.
И это была его ошибка.
Пока он кричал, я действовал. Я не стал парить в воздухе, не стал метать молнии. Сделал лишь то, что умел лучше всего. Я пошел на него. По льду. Каждый мой шаг был тяжел и осознан. Золотой свет вокруг меня сгущался, превращаясь в доспехи из сияния. В правой руке пламя времени вновь вспыхнуло — серое и неумолимое.
— Спускайся, Григорий, — сказал я, и мой голос прозвучал до боли обыденно на фоне его визга и грохота битвы. — Или я достану тебя и оттуда.
Он с ревом обрушился на меня. Теперь он не фехтовал. Он бил. Дико, безобразно, сметающе. Ледяные клинки возникали и рассыпались, волны холода били веером, острые осколки смерзшегося времени летели в лицо. Он был как буря, как лавина.
А я ощутил себя скалой. Парировал его атаки. Не спешно, но всегда вовремя. Мои удары были не столь многочисленны, но каждый — с ювелирной точностью. Серое пламя отнимало силу у его заклинаний, превращая их в пыль еще до завершения. Золотой свет Экскалибура отражал удары, и с каждым таким отражением Разумовский взвизгивал, как будто его самого били по голой нервной ткани.
Я видел его глаза. Вернее, эти синие огни. В них теперь бушевало не только бешенство. В них прокрадывался страх. Животный, панический страх твари, осознавшей, что конец — реален.
— Не подходи! — завопил он, отлетая после очередного столкновения. На его груди дымилась черная отметина, оставленная моим серым пламенем. — Я… я могу дать тебе силу! Вечную жизнь! Власть над смертью! Вместе мы… мы сможем низвергнуть даже Ее! — он бросил взгляд на безмолвную статую Мораны.
— Мне не нужна твоя власть над смертью, — я продолжал идти. — Мне нужна справедливость для жизни.
Я пропустил его очередной, отчаянный выпад, пропустил ледяное лезвие в сантиметре от лица, и нанес свой ответный удар. Не мечом. Кулаком, обернутым в яркое пламя.
Удар пришелся ему в солнечное сплетение. Не было звука удара по плоти. Был звук трескающейся эпохи. Звук лопнувшей пустоты.
Разумовский изогнулся, из его рта вырвался не крик, а сухой, пепельный выдох. Он откатился по льду, потеряв весь свой запал, и встал на колени. Синий свет в его глазницах померк, стал неровным, мигающим, как свеча на ветру.