— Нет… — простонал он, глядя на свои руки. Они начинали рассыпаться по краям, превращаться в мелкую, темную пыль, уносимую ветром. — Нет… этого не может… Я слуга Вечности… Я…
Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в этом взгляде, сквозь боль и страх, на миг мелькнуло что-то старое. Что-то человеческое. Осколок того Григория Разумовского, который когда-то строил планы в теплых палатах, а не леденел в услужении у смерти. Мелькнуло — и погасло, задавленное всепоглощающей ненавистью.
— Если я паду… то ты… ты падешь со мной!
Он с хрипом вскочил, собрал в комок ВСЮ оставшуюся в нем силу, всю ярость, весь холод, всю кривду своей незаконченной жизни.
И выпустил ее не в меня. Он вогнал этот сгусток негативной энергии в лед под нашими ногами.
Площадь перед Холодным Храмом содрогнулась.
Лед встал дыбом. Трещины, подсвеченные синим огнем изнутри, побежали во все стороны, как молнии. Из образовавшихся разломов рванули вверх столбы адского, негасимого холода, смешанного с черной магией вырождения.
Это был не призыв, не ритуальная магия. Он спровоцировал самоубийственное землетрясение. Рушил все вокруг, чтобы погрести меня под обломками этого проклятого места.
Казалось, сам воздух превращался в битое стекло. Мир дрожал и звенел, готовый развалиться на куски. Где-то рядом рухнула одна из ледяных колонн, сокрушая духа-воина. Генералы Нави, пользуясь хаосом, усилили натиск. Отец и его рать отбивались, но их строй дрогнул.
Я стоял в эпицентре этого безумия, чувствуя, как лед уходит из-под ног, как холод, способный заморозить саму мысль, лижет мое тело. Над нами, нависая, смотрела каменная гримаса Мораны. И ждала.
Я посмотрел на коленопреклоненного, разваливающегося на части Разумовского. На его торжествующую, искаженную улыбку.
Победа была близка. Он был сломан. Но смертельно раненый зверь — самый опасный. Он увлекал меня в бездну вместе с собой.
Мне нужно было закончить это. Сейчас. Пока храм не рухнул нам на головы. Пока эта волна кривды не поглотила последние островки правды, за которые бились отец и его воины.
Я вобрал в себя весь свет. Все пламя. Всю волю. И приготовился к последнему прыжку сквозь бушующий хаос, к тому, чтобы нанести финальный удар.
Битва вступила в свою самую отчаянную, самую разрушительную фазу. Исход висел на волоске.
Мир вокруг был не просто хаосом. Он был агонией самой реальности. Ледяные плиты площадки вздымались и рушились, как осколки разбитого зеркала богини. Столбы сизого, ядовитого холода били из разломов, выедая саму память о форме и цвете. Воздух звенел, натянутый до предела, готовый лопнуть и разрезать все живое. А в центре этого безумия, на коленях, улыбался нечеловеческой улыбкой Разумовский. Он умирал. Но он решил, что я умру первым.