Разумовский замер. Его глаза — эти синие фары — вспыхнули на миг ослепительно белым. И мне показалось, что в них на этот краткий миг мелькнула… благодарность, а затем… Они погасли. Совсем. Окончательно. Остались лишь темные, бездонные провалы.
Его ледяные доспехи остановились в середине движения. Потом на них, от точки удара в центре груди, побежала тончайшая сеть трещин. Трещины светились изнутри тем же смешанным светом — золотым и серым.
Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать. Но изо рта вырвался лишь пепел и тихий шепот, в котором слились тысячи голосов, тысячи его жертв, наконец-то получивших голос:
— Спасибо…
И тогда Григорий Разумовский, бывший князь, Хозяин, раб Мораны, рассыпался.
Не в кровавое месиво. Не в кости. Он рассыпался, как замок из песка под ветром. Мелкий, сухой, серебристо-черный пепел, подхваченный внезапно налетевшим вихрем. Вихрь этот был не ледяной, а теплый, почти горячий, несущий в себе запах далеких полей и дыма домашнего очага. Он кружил над площадью, поднимая пепел бывшего врага все выше и выше, к черному небу Нави, пока тот не растворился, не стал частью вечного холода, но уже не злобной, а просто… природной.
На площадь опустилась тишина.
Грохот битвы и вой нежити стихли, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Лед перестал трескаться. Столбы холода рухнули, рассыпавшись инеем. Генералы Нави, лишившиеся источника своей силы здесь, на мгновение замерли, а затем медленно, беззвучно начали отступать в тени, в разломы, обратно в свои владения. Их битва потеряла смысл.
Я стоял, тяжело дыша. Каждая мышца горела, в ушах звенело, кровь запекалась на лице и руках. В кулаке, сжатом вокруг эфемерного оружия, все еще пульсировала остаточная мощь. Я разжал пальцы. Свет погас.
И тогда я увидел их. Духи мои. Они стояли вокруг — Змея, Волк, Медведь, Орел. Они смотрели на меня. И в их нездешних взглядах не было торжества. Было уважение. И усталость. Один за другим они начали таять, растворяться в воздухе, возвращаясь в ту сокровищницу силы, откуда я их призвал. Их работа была сделана.
А потом я обернулся.
Отец. Его дух все еще стоял, устало опираясь на меч. За ним, редея, как туман на восходе, выстроились его воины. Он кивнул мне. Просто кивнул. Не произнося ни слова. Но в этом коротком, едва заметном движении было все: «Молодец, сынок. Выстоял».
И его фигура, как и силуэты остальных воинов-духов, тоже начала меркнуть, становиться прозрачными. Они не исчезали в никуда. Они возвращались туда, где должны были быть. В память. В землю. В покой.
Я остался один. Нет, не один. Видар, весь израненный, в разорванных одеждах, медленно подошел и уперся горячим лбом в мое плечо. Его тяжелое дыхание было самым реальным звуком в этом нереальном месте.