Не просто поднялись глыбы. Из мерзлоты вырвались кости. Не скелеты, а сплетения костяных шипов, реберных копий, черепных бастионов. Это была архитектура смерти, возникающая со скоростью мысли. Костяные пики рванулись ко мне со всех сторон, стремясь пронзить, сковать, распять на этом адском частоколе.
Я не стал уворачиваться. Я развернулся.
Экскалибур в моей душе повернулся лезвием к самой реальности.
Я провел рукой по воздуху, и золотой свет пошел волной. Не разрушительной. Разоблачающей. Он не ломал костяные конструкции. Он показывал их суть. И сутью этой были не воины, не герои, а толпы безликих страдальцев, насильно вырванных из покоя и спрессованных в уродливые формы. В воздухе проступили лики — искаженные мукой, пустые, безумные.
— Смотри, Григорий! — крикнул я, и мой голос гремел над полем, заглушая вой метели. — Смотри, на чем строится твоя «вечность»! На украденном покое! На лишенном права хорошего посмертия!!!
Мои духи, сбросив ледяные оковы, взревели в унисон. Их ярость теперь была направлена не на щупальца тьмы, а на саму несправедливость. Земляной Медведь ударил лапой по частоколу, и тот рассыпался не в щепки, а в облако пепла — прах, наконец-то получивший освобождение. Огненный Волк пронесся сквозь строй, и его пламя было не жгучим, а очищающим, сжигающим цепи привязки к мучителю. Водяная Змея обвила костяную башню, и хрусталь ее тела стал линзой, через которую хлынул свет — он растворял скорбь, смывал ее в небытие…
Глава 25
Разумовский протяжно выл. Не от боли, не от страха, а от ярости. Его власть таяла на глазах, и он это чувствовал кожей — той самой бледной, мертвой кожей, что начала трескаться, обнажая сияющую изнутри синеву.
— Вы! Вы все — тлен! Пыль! И я вас смету!
Он взмыл в воздух на вихре черного снега, возносясь над площадью, как падший серафим. Его руки описывали в небе сложные знаки, и пространство перед Храмом начало рваться.
Из образовавшихся разрывов, похожих на черные раны в полотне мира, полезли генералы Нави.
Их было трое. Первый — исполин в доспехах из вороненого, покрытого инеем металла, с лицом, скрытым шлемом в форме замерзшего черепа мамонта. В руках — двуручный топор, каждое движение которого рождало в воздухе трескучие морозные трещины.
Второй — высокая, прямая, как пика, фигура в рваном плаще из теней, с лицом, постоянно меняющимся, как отражение в разбитом зеркале; его длинные пальцы находились в беспрерывном движении, сплетая из нитей абсолютного нуля сети-ловушки для душ.
Третий — нечто бесформенное, плывущее, сгусток тьмы с множеством красных точек-глаз, источающий страх такой плотности, что от него замерзала кровь в жилах.