Мои духи бросились навстречу, но он, не замедляя хода, взмахнул руками. Волна чудовищного холода, в тысячи раз более концентрированного, чем прежде, вырвалась от него. Она заморозила воду Змеи в мгновенном ударе, сковала лапы Волка в пылающей броне, покрыла толстой коркой каменную шкуру Медведя. Только Орел успел взмыть ввысь, избежав прямого попадания.
Разумовский был уже в десяти шагах. Его искаженное лицо, освещенное синим внутренним огнем, было похоже на маску безумия.
— Я отниму у тебя все, Мстислав! — выкрикнул он. — Твою память! Твою жизнь! Твое сердце, которое еще бьется! Я заморожу его в твоей же груди!
Я стоял, опустив руку. Серое пламя вокруг нее потухло. Вместо него по моей руке, от плеча к кулаку, пробежала золотая жила — свет Экскалибура, чистый и неумолимый.
Он сделал последний шаг и занес ледяной клинок для удара.
Я встретил его взгляд. Не синий огонь, а ту пустоту, что была за ним.
— Попробуй, — сказал я.
И мир взорвался светом и ревом двух сталкивающихся бездн. Наши клинки встретились.
Точнее, встретились ледяная коса смерти, выкованная из черного инея и отчаяния замерзших душ, и золотой свет моей воли, еще не обретший формы, но уже непоколебимый в своей сути. Удара не было. Был взрыв. Не звука, но смыслов.
Вокруг точки столкновения мир расслоился. С моей стороны — трещащий, живой лед, пронизанный сетью золотых прожилок, дышащий последним паром жизни. С его — абсолютная, зеркальная гладь небытия, холод, вывернутый наизнанку, отрицающий сам принцип движения.
— Ты… всего лишь… человек! — прошипел Разумовский, вжимая свой клинок в мой световой щит. Синие факелы в его глазницах лизали мое лицо, пытаясь выжечь душу. — Меркнешь! Стареешь! Умрешь! Я — вечен! Я служу Вечности!
— Ты служишь Смерти, Григорий, — сквозь стиснутые зубы выдавил я.
Давление было чудовищным. Он черпал силу из самого храма, из той бесконечной зимы, что сгустилась за его спиной в образе Мораны.
— А я служу Жизни. И она жжет сильнее любого твоего холода.
Я сделал шаг вперед. Всего один. Но в этом шаге была тяжесть поколений, тех, чья кровь текла во мне. Золотой свет уплотнился, зазвенел, как настоящий металл, и отбросил его лезвие. Разумовский отлетел на пять шагов, скользя по льду, как тень. Его лицо исказила гримаса первобытной злобы. В ней не осталось ни следов того изощренного царедворца, ни даже марионеточной безэмоциональности. Это было чистое, нефильтрованное бешенство ребенка, у которого отняли игрушку.
— ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ НАГЛОСТЬ! — его голос рванул тишину, превратившись в скрежет тысяч льдин. Он вскинул руки, и земля вокруг нас вздыбилась.