Я не отступил. Вместо этого я вонзил пылающую серым пламенем руку в рукоять Экскалибура — да, меч наконец-то открыл мне свое имя. Я коснулся не физического клинка, но его духа, его квинтэссенции, отпечатанной в моей душе. И из серого огня вырвался другой — ослепительно-белый, чистый, режущий. Меч не появился в руке. Он появился вокруг меня ореолом из сконцентрированной воли, чести и ярости.
— Духи предков! Внемлите! — мой голос грохнул, разбивая мертвую тишину, и эхо покатилось по ледяным склонам, как гром.
И они откликнулись. Не как призраки, а как живые силы природы, сплетенные из самой моей крови и воли.
Справа от меня, из клубов инея и собственного дыхания, вздыбилась Водяная Змея. Не монстр из глубин, а сама стихия воды в ее древнем, первозданном гневе. Ее тело было соткано из хрустальных струй и плавников изо льда, глаза горели синим светом арктических глубин. Она прошипела, и из ее пасти хлынул не поток, а давление всей мощи рек и океанов, сокрушительная стена жидкой тяжести, которая обрушилась на черные щупальца инея, смывая их, дробя мощью неудержимого течения.
Слева, с рыком, от которого задрожала земля, выпрямился Огненный Волк. Но это был не простой огонь. Это был огонь очага, дух воинской ярости, пламя, которое греет, а не испепеляет. Его шкура колыхалась, как языки костра на ветру, из глаз сыпались искры, а клыки были выкованы из белого каления. Он бросился не на волну, а в сторону, описывая круг, и там, где его лапы касались льда, оставались тлеющие следы, отрезая пути для новой атаки.
Прямо передо мной, с глухим гулом, поднялся, приняв на себя первый удар черного инея, Земляной Медведь. Он был грузным, могучим, сложенным из глыб, с каменными когтями и глазами-янтарями. Иней облепил его, пытаясь проморозить и рассыпать, но медведь лишь рявкнул, и из его груди полилась сила непоколебимой тверди, согревающая жила земли под вечной мерзлотой. Он был щитом. Недвижимым, несокрушимым.
А над головой с пронзительным клекотом, рассекая ледяное небо, возник Воздушный Орел. Его крылья состояли из северного сияния и порывов урагана, каждое перо — сгусток стремительного ветра. Он не атаковал, он царил. Его взгляд, зоркий и неумолимый, фиксировал каждое движение Разумовского, а взмахи крыльев рвали сформированные тем чары, рассеивали концентрацию его воли, не давая собрать силу для смертельного удара.
Я не стал призывать образы в себя — я призвал извне себя. Это была высшая магия волхвов, которой достигали лишь единицы в мое время. И вот теперь на эту ступень поднялся и я.