Я смотрел прямо на синие огни в глазницах Разумовского.
— Игра в кошки-мышки закончена, Григорий Андреевич. Пора платить по счетам.
Бывший начальник Приказа Тайных Дел, бывший князь Российской империи, бывший Хозяин всех мразей, а ныне раб Мораны медленно, с неестественной, марионеточной плавностью, склонил голову. Его губы, бледные и тонкие, растянулись в улыбку. Беззубую, жуткую.
Скупые движения были лишены мышечного усилия, будто невидимые нити дернули за позвонки. Улыбка обнажила черноту пустого рта. Бездну.
— Ваше Величество, — прозвучал голос.
Его голос. Тот самый, что когда-то отдавал приказы в тишине кабинетов, шептал интриги в полумраке переходов. Но теперь в нем не было ни капли влажности, ни тени дыхания. Сухая шелуха мертвого звука.
— Как я рад, что вы дошли. Хозяйке будет на кого посмотреть. Она ценит… стойкость. Перед тем, как обратить ее в вечный лед.
Я не стал отвечать. Просто продолжил идти вперед, к подиуму. Видар, едва слышно рыча, сделал шаг следом, но я жестом остановил его.
— Он — мой. Ты и отец — готовьтесь к высоким гостям.
Я имел в виду Стражей. И, возможно, саму Хозяйку.
С каждым моим шагом лед под ногами трескался, не выдерживая концентрации воли. Я поднял руку, и в ладони вспыхнуло пламя. Не алое, живое. Серое. Пламя времени, пламя тления и распада. Олицетворявшее ту самую силу, что обращает в пыль горы и империи.
Это будет славная битва. Или последняя. Другого выбора не было.
Разумовский — или то, что им притворялось — перестал улыбаться. Синий огонь в его глазах вспыхнул ярче. Его руки, по-прежнему полноватые, но теперь трупно-бледные, поднялись. Между пальцами заплясали сгустки черного, негативного холода, того, что вымораживает не тело, а жизненную силу, чувства, память, саму душу.
Вокруг его пальцев помутнел воздух, будто стекло покрывалось морозным узором смерти. Я чувствовал, как этот холод тянется к моей душе, пытаясь выскоблить ее, оставить пустой и белой, как эта вечная равнина.
Над площадью повисла тишина, гулкая, как натянутая тетива. Даже ледяной ветер, вечный спутник Мораны, замер в почтительном ожидании. В вышине, в нише Храма, я чувствовал на себе тяжелый, безразличный взгляд самой Владычицы. Она наблюдала. Как зритель на гладиаторских играх.
Игра началась.
Разумовский двинул руками вперед. Беззвучно. Из его ладоней вырвалась и поползла по земле волна черного инея. Она не просто покрывала лед — она пожирала его суть, оставляя после себя хрупкую, рассыпающуюся в пыль субстанцию. Волна раскалывалась на десятки щупалец, устремляясь ко мне, жадно хватая воздух.