Я даже не успел среагировать.
Видар, шедший слева от меня, лишь демонстративно, с преувеличенной скукой на лице, щелкнул пальцами. Не по-человечески громко. Звук этот был похож на лопнувшую стальную струну.
И колосс, этот монумент ужаса, просто… разлетелся. Не взорвался. Не рухнул. Он рассыпался на миллионы мелких, вонючих частичек, будто его на скорую руку слепили из пепла, а теперь дунул ветер. Гора гнили и обломков костей обрушилась обратно в яму с сухим шелестом. Синий свет в глазнице погас, даже не моргнув.
Видар фыркнул, отряхнул рукавицу.
— Выглядит страшно, а по факту пустышка.
Еще две такие же фигуры начали вылезать из других разломов на площади. Видар даже не повернул головы. Два таких же безразличных щелчка. Два таких же бесшумных распада в кучу мусора.
После этого на площади воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ледяного ветра, гулявшего между шпилей Храма. Нас больше никто не тревожил. Туман начал медленно рассеиваться, отползая к стенам, словно живое, перепуганное существо.
Мы продолжили идти. Мерным, неспешным шагом. Не как завоеватели, пришедшие с боем. Как судьи, пришедшие вынести приговор. Наши сапоги гулко стучали по базальтовым плитам. Духи следовали за нами бесшумно, их поредевшие ряды теперь собрались призрачным каре вокруг нас.
Мы достигли центра площади. Туман отполз окончательно, открыв то, что он скрывал.
Прямо перед вратами Храма, на невысоком, многоступенчатом подиуме из черного льда, стоял Григорий Андреевич Разумовский. Мой начальник Приказа Тайных Дел. Мой «верный» пес. Тот, кто десятки лет держал в своих тонких пальцах нити имперских интриг. И тот, кто предал меня. Он стоял и молча смотрел на меня.
Но жизни в нем не было…
Глава 24
Он стоял прямо, одетый в призрачное подобие своего любимого темно-бордового кафтана, расшитого серебряными нитями. Но его материя была словно выткана из инея и теней, мерцала нездоровым синеватым блеском.
Его лицо, всегда такое живое, умное, с хитринкой в глазах, теперь выглядело маской. Бледной, восковой, с прорисованными тончайшими морщинками, которые казались не следствием прожитых лет, следом эмоций, а искусной гравировкой на кукле.
Глаза… В его глазницах горело то самое, знакомое по всем тварям Нави, холодное, бездушное синее пламя. Только в его случае оно мешалось не с безумием, а с ледяным, рассчитанным интеллектом. Нас встречала не просто тварь. Это была разумная тварь. Орудие тьмы с человеческой памятью и волей, но лишенное души. Предательство, возведенное в абсолют.
От одного его вида по спине пробежала волна не страха, а глубочайшей, физиологической брезгливости. Как при виде прекрасной, но явно протухшей пищи. Это был оскверненный памятник тому, кем он был. И в этом было что-то бесконечно отвратительное.