Но мой взгляд скользнул дальше, за него, к самому фасаду Храма. Там, на возвышении, которое казалось вырезанным из единой глыбы черного хрусталя, стоял ледяной трон. Не просто ледяной — сплетенный из черепов и костей. Черепов людей, животных, существ, которых я не мог опознать. Все они были покрыты прозрачным, прочным льдом, словно застывшие в последнем крике. И на этом престоле восседала Она.
Морана. Хозяйка Нави. Богиня Смерти, Зимы и Забвения.
Она казалась высокой, даже сидя. Ее фигура была облачена в струящиеся, как жидкий дым, одежды темно-синего и черного цветов, которые сливались с тенью трона. Лица ее не было видно — оно скрывалось под капюшоном, из глубины которого светились лишь две тусклые точки. Не синие, как у ее приспешников. Бледно-серебристые, как свет далекой, мертвой звезды. Холодные, безразличные, всевидящие.
От нее не исходило волны ненависти или злобы. Лишь веяло пустотой. Абсолютным, всепоглощающим холодом небытия. Морана не просто смотрела на нас. Она наблюдала. Как наблюдал бы ученый за интересным, но не особо важным экспериментом.
А по бокам от трона недвижимые, как каменные истуканы, стояли два Стража. Высших Стража метров по десять в высоту. Их доспехи, если это вообще можно было назвать доспехами, представляли собой сложную вязь из черного металла и живого, пульсирующего льда. В руках они держали огромные, почти в их рост, лезвия-клейморы, от которых морозным маревом струился воздух. Их шлемы были лишены прорезей для глаз — только гладкая, полированная ледяная поверхность, отражающая искаженные очертания площади. Они не двигались. Но в их неподвижности чувствовалась мощь, способная остановить целое войско.
И вот мы стояли. Наши двадцать пять потрепанных, но не сломленных духов, я, отец и Видар — против этой картины ледяного величия и абсолютного зла.
Брезгливость к Разумовскому и всесокрушающая, белая от ярости ненависть к Моране кипели во мне, смешиваясь в адский коктейль. Это она превратила верного слугу в это… это. Это она насылала мертвяков на мою землю. Это она, в конечном счете, стояла за всеми нашими потерями, за всей болью.
Я выдохнул. Пар от моего дыхания, обычно сразу замерзавший, на этот раз вырвался густым облаком, будто внутренний жар пробивал холод этого места. Я сделал шаг вперед, отделяясь от строя. Разминая плечи, сжимая и разжимая кулаки. В костяшках захрустело — не от холода, а от сдерживаемой силы.
— Пора с этим покончить, — сказал я негромко, но мой голос прозвучал в звенящей тишине площади с отчетливостью выстрела.