Морана, казалось, лишь с любопытством наблюдала за приближающейся бурей на четырех лапах. Она медленно подняла одну руку. Из ее пальцев начал струиться не свет, не холод, а ничто. Полоса абсолютного небытия, без цвета, без запаха, без температуры. Смерть для всего живого.
Видар не свернул. Он ревел, набирая скорость, и в его рыке я услышал все — и ненависть, и усталость долгих походов, и правду, которая сильнее страха, сильнее разума, сильнее даже самой смерти.
И в тот миг, когда полоса небытия должна была коснуться его, он исчез.
Не растворился. Сделал прыжок, который не поддавался законам физики. Прыжок духа, прыжок воли. Он возник уже в пяти шагах от нее, в воздухе, все его тело вытянулось в одну линию, когтистые лапы были направлены вперед, пасть распахнута в немом рыке.
Морана, впервые за всю эту встречу, сделала движение, похожее на реакцию. Она чуть отвела голову. Ее рука дернулась, чтобы изменить направление смертоносного луча.
Но было поздно.
Золотисто-зеленая молния, которой стал Видар, врезалась в нее.
Раздался звук, которого не должно было быть. Не взрыв. Не хруст. ГРОХОТ. Грохот сталкивающихся миров. Грохот жизни, врезающейся в смерть. Грохот правды, бьющей в самое сердце лжи.
Зеленоватое пламя и сизый холод вспыхнули, смешались в ослепительной вспышке. Волна силы отбросила меня, как щепку. Я ударился о лед и откатился, едва удерживая сознание.
Когда зрение прояснилось, я увидел.
Видар лежал на льду метрах в двадцати от меня. Он не двигался. Шерсть на его боку была покрыта инеем, из пасти текла алая кровь, быстро замерзающая рубиновыми сосульками.
А Морана… Она все еще стояла. Но теперь она стояла не так прямо. Ее левое плечо, куда пришелся удар, было покрыто паутиной тончайших трещин. Из-под капюшона на нас лился уже не просто холодный серебристый взгляд. Там, в этой безликой тьме, зажглись две точки. Две точки ярко-синего, яростного пламени.
Она была тронута. Ее коснулись. Ее оскорбили.
И это значило только одно — ее можно было победить.
Я встал на ноги. Боль ушла. Усталость испарилась. Осталось только одно. Холодная, кристальная ярость. Я посмотрел на тело Видара. Перевел взгляд на богиню, которая впервые за тысячелетия обратила на смертного свой полный, небезразличный гнев.
Я поднял меч. Направил его острие на нее.
— Нет, — прошептал я, и мое слово, тихое, прозвучало громче, чем ее ледяной гром. — Теперь — моя очередь.
Тишина после удара Видара длилась одно сердцебиение. Два. В ней слышался звук биения моей собственной крови в ушах и хрустальный звон треснувшей ледяной брони на плече богини.