Один за другим, оскверненные воины останавливались, замирали, и их формы таяли, освобождаясь. Но цена… О, цена нашей победы была ужасна! С каждым освобожденным духом мы теряли одного-двух, а то и трех своих. На лестнице оставались лишь серебристые пятна — следы их окончательного ухода.
Когда пал последний, двенадцатый воин — молодой парень в рваной гимнастерке и буденовке, чье лицо даже во льду сохранило юношескую ярость, — наша Сотня сократилась втрое. Тридцать духов. Не более.
Мы стояли, опираясь на оружие, переводя дух. Ледяная платформа треснула и медленно сползла с лестницы в пропасть, разваливаясь на куски. Путь был свободен. Но сил почти не оставалось.
Видар вытер с лица струйку синеватой жидкости — не крови, а чего-то иного, что сочилось из царапин, оставленных ледяным оружием.
— Весело, — хрипло бросил он. — А что на десерт?
Как будто в ответ, лестница… задвигалась. Не вся. Только ступени под нами и перед нами. Они начали сжиматься, пытаясь раздавить нас, или, наоборот, раздвигаться, чтобы сбросить в пропасть. Лед ожил, стал враждебной, мыслящей субстанцией.
— Бегом! — закричал я. — Вверх! Не останавливаться!
Мы рванули. Теперь это было не восхождение. Это было бегство по челюстям ледяного чудовища. Ступени уходили из-под ног, выскакивали навстречу коленям, наклонялись, пытаясь опрокинуть.
Мы прыгали, карабкались, падали и снова вскакивали. Духи, теряя последние силы, прикрывали нас, задерживаясь, чтобы заморозить участок льда или создать магическую ступень, и отставая навсегда.
Я выпрямился, выдернул знамя из треснувшего льда карниза. Древко было теплое, почти горячее. Закинул его за спину, в специальное крепление. Пришло время мечей.
— Ну что, — тихо сказал я, и мой голос был единственным звуком в мертвой тишине преддверия ада. — Пора зайти в гости.
И в этот момент врата, которых мы наконец-то достигли, сами собой беззвучно поползли внутрь, открывая черную, как могила, пасть входа. Оттуда пахнуло ветром, несущим запах тлена, смешанного с холодом, который был старше самой смерти.
Ледяной тоннель, наполнившийся скрежетом наших шагов и тяжким дыханием, внезапно оборвался. Не стеной — пустотой. Мы вышли из каменно-ледяных объятий пещеры на широкий, открытый карниз, и мир перевернулся.
Небо здесь не было багровым. Оно было черным. Абсолютно черным, бездонным, как провал в самое нутро небытия. И на этом фоне, внизу, в гигантской чаше, вымерзшей среди остроконечных гор из черного льда, стоял Холодный Храм.
Величественное — это слово не подходило. Здание было чудовищным в своем масштабе, в своей искаженной, оскорбляющей разум красоте.