— Здесь, — голос духа отца прозвучал прямо в уме, беззвучно и четко. — Они устроят последнюю пробку перед вратами. Здесь биться будем.
Я кивнул, сжимая древко знамени. Ладонь прилипла к обледеневшему дереву.
Сзади, внизу, осталась растоптанная, залитая синеватой слизью площадка, где мы только что разметали очередную волну тварей. Сотня стояла, переформировываясь. Их ряды стали заметно реже. Не критично, но все же… Некоторые духи бледнели, их формы теряли четкость, как рисунок на воде. Они тратили силу не на существование — на борьбу. И это было страшнее любой физической раны.
— Вперед, — скрепя сердце, скомандовал я, и первым ступил на нижнюю ступень.
Лед не был скользким. Он был… липким. Будто желал удержать на месте, присосаться, втянуть в себя. С каждым шагом из него выползали крошечные нитевидные щупальца инея, которые обвивали сапоги, пытаясь сковать движение. Приходилось отрывать ноги с усилием, с глухим чавкающим звуком.
Мы поднимались молча. Только тяжелое дыхание Видара, только шелест призрачных одеяний духов позади, только тот противный звук отлипания подошв от льда. Давила тишина. Та самая, что бывает перед бурей. Она была гуще, чем мгла вокруг, и звонче любого грохота битвы позади.
И буря пришла. Не снизу. Сверху.
Сначала посыпалась ледяная крошка. Потом — куски размером с кулак. Потом с голову. Мы пригнулись, прикрываясь щитами и поднятыми руками. А потом из багровой мглы над лестницей на нас обрушилось оно.
Это не была тварь. Это было место. Оторванный кусок мира, обращенный в оружие. Гигантская, плоская глыба черного льда, усеянная торчащими, как иглы дикобраза, кристаллами. И на этой глыбе, вмурованные в лед по пояс, стояли фигуры. Двенадцать фигур. Воины в доспехах, знакомых до боли. Русские доспехи. Разных эпох, но наши. Их лица, сквозь толщу льда, были искажены не смертной мукой, а бесконечной, застывшей яростью. В их глазницах горел не свет, а холодное, синее пламя Мораны. Это были не порождения Нави. Это были пленники. Души павших воинов, захваченные, оскверненные и обречённые стать живым бастионом тьмы.
Ледяная платформа с грохотом врезалась в лестницу в двадцати шагах выше нас, перекрывая путь. Лед треснул, ступени под нами дрогнули. Двенадцать пар синих глаз медленно повернулись к нам.
— Предатели! — рявкнул Видар, но в его голосе было больше боли, чем гнева.
— Нет, — ледяным тоном поправил дух отца. — Жертвы. Освободи их.
Первый из вмурованных воинов, богатырь в чешуйчатом доспехе и шишаке, разинул рот. Из горла вырвался не крик, а сосущий душу вой, в котором смешались ярость и невыразимые страдания. Он рванулся вперед, и лед вокруг его торса лопнул. Он вырвался на свободу, но не весь — лед тянулся за ним тягучими, не рвущимися нитями, как пуповина. В его руке материализовался огромный обледеневший меч-кладенец.