Не рухнула. Аскольд вскинул руки, и из его ладоней ударил холод. Такой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Старик Горчаков наверняка сработал бы изящнее — втянул снег через окна с улицы, вместо того, чтобы собирать влагу из воздуха, сжигая резерв — но и его сын не оплошал. Прямо на моих глазах от пола до балки выросла мутно-голубая ледяная колонна — неровная и с трещинами внутри, зато толстая, чуть ли не в обхват. Потолок хрустнул, просел еще на пару сантиметров — и замер.
Колонна держала. Четвертый ранг — это вам не шутки.
— Эй! — Я огляделся по сторонам. — Где ты?
В ответ мне снова раздался детский крик — из-за двери справа от лестницы.
— Давай туда, — скомандовал я. — Я наверх.
Аскольд кивнул, рванул к двери и высадил ее плечом. Дерево жалобно хрустнуло, с потолка снова посыпалась побелка, и я услышал кашель, а потом — голос:
— Давай руку, быстро!
В комнате оставлась девчонка лет семи — я успел разглядеть мелькнувшую в пыльном полумраке фигурку в платьице, прежде чем Аскольд подхватил ее и потащил к выходу.
А я рванул наверх. Лестница скрипела и при каждом шаге шаталась из сторону в сторону — ступени просели, перила оторвались от стены и висели на одном гвозде. За шиворот сыпалась труха, и золотистое свечение пробивалось сквозь щели в потолке, заливая пыльный воздух теплым мерцанием — а на втором этаже пыль стояла стеной.
Тварь оказалась в дальней комнате. Точнее — в том, что от нее осталось. Перекрытия провалились вместе с чердаком: доски, куски кровли, дранка, помет с голубиной колонии — все это рухнуло вниз, и посреди этой кучи, в ореоле сияющих перьев, лежала огромная птица.
Размером с упокоенную Аскольдом ледяная чайку… Нет, все-таки поменьше — и совсем другая. Ни когтей, ни зубов — тонкие лапы и длинный изящный клюв годились для охоты разве что на совсем некрупную дичь, да и за зайцами загадочная птица наверняка не гонялась — попробуй поймай кого-нибудь с перьями в хвосте длиной с мою руку и такой иллюминацией.
Птица горела — но не тем огнем, к которому я привык. Это пламя не жгло, а согревало: мягкое, золотистое, ласковое, как утреннее солнце. Оно текло по оперению волнами, пульсировало — и от него по комнате разливалось тепло, от которого хотелось не отшатнуться, а наоборот — подойти ближе.
— Жар-птица, — прошептал я, осторожно шагнув вперед.
Слово всплыло само — я наверняка видел его какой-нибудь книге, когда глотал одну за другой в военном госпитале. Золотое перо, волшебный сад… Тогда это казалось просто красивой историей для детей, но сейчас, глядя на сияющее создание среди обломков крыши, я вдруг понял, откуда эти сказки взялись.