Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что-то мягкое и податливое.
И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом — и все стихло.
Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.
— Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. — проревел я.
И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.
Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, — но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.
Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом — на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали — возиться с механизмом уже не осталось сил.
И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул — глубоко, полной грудью — и мир вокруг снова обрел цвет и объем.
Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела — своих и чужих — у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно — мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом — Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.
За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел — волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться — раз уж все равно попался.
— Что будешь с ним делать? — Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. — Повесишь?
— С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там — чтобы все видели. — Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. — Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.
Дядя не ответил — наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом — навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых — работы хватит на пару дней.